Моя добрая знакомая Ольга Найман стала свидетелем блестящей сцены про русский язык:

— Москва. «Фудсити» (по-русски это «Город еды». — Прим. моё). Покупаем таджикские соки. У представителя, ессно, Таджикистана. Подходит ещё один покупатель, говорит на своём языке. Наш продавец отвечает:

— Брат, я по-узбекски не понимаю. По-русски понимаю.

И тот тут же переходит на русский.

Ясно, как божий день, что только русский язык скрепляет наши гигантские евразийские просторы. Я как-то разговаривал с профессором Александром Кобринским, который мне сказал:

— Иллюзий питать не надо: уйдём мы из Азии — сразу придёт английский язык.

Так уже произошло в Восточной Европе, где в ХХ веке русский был языком межнационального общения, из английского тогда румыны и поляки знали разве что хаюдуюду.

В связи со всем этим забавный эпизод произошёл со мной на днях, когда я освещал ход референдума в Казахстане. Приехало с полсотни иностранных журналистов, и водораздел был чётче некуда: коллеги из бывшего Варшавского блока и Средней Азии общались друг с другом на русском, а коллеги из Западной Европы, Юго-Восточной Азии и Ближнего Востока — на английском. Но когда я подарил итальянской журналистке Лючии Ротто фигурку Канта, она сразу сказала по-русски:

— Спасибо большое! Я люблю Кант!

А затем по-итальянски скороговоркой выдала:

— Иль чело стеллато сопра ля теста э ля легги морале дентро ди нои!..

То есть: «Звёздное небо над головой и моральный закон внутри нас». И заметьте — никакого английского!