(Продолжение.)

В 1980-х годах, в условиях растущей конкуренции, ускоряющегося темпа жизни и появления новых возможностей, юридические фирмы осознали, что индивидуальное наставничество отнимает очень много времени — времени, которое нельзя было выставить в счет клиенту.

Как объяснил один из партнеров, «никто не хотел нянчиться с 24-летним юристом, зарабатывающим 85 000 долларов в год». Вместо того чтобы объяснять, как выполняемое ими задание вписывается в общую юридическую стратегию, младшим юристам давали работу на условиях сдельной оплаты. По большей части она была на удивление рутинной. Один социолог описывал, как в 1980-х годах младшие юристы в крупных юридических фирмах выполняли в основном «канцелярскую работу, такую как подача документов в Комиссию по ценным бумагам и биржам [КЦББ], корректура, систематизация документов и прочая рутина». Группы младших юристов первого года обучения сидели в конференц-залах без окон и вычитывали документы о слияниях или сравнивали черновики соглашений о финансировании. Когда соотношение младших юристов и партнеров стало четыре к одному, лишь немногие из них вообще имели возможность увидеться с ведущим партнером. Вместо этого они выполняли указания старшего коллеги, который играл роль бригадира. Это было совсем не похоже на наставничество в духе клубов по интересам, характерное для прошлых десятилетий.

Доступ в элитный мир юридической фирмы казался справедливой компенсацией за отказ от идеализма. Высокая зарплата — значительно выше, чем на любой другой работе, за исключением инвестиционного банкинга, — тоже была нелишним плюсом. Однако, придя в эти фирмы, пришедшие поняли, насколько все плохо. Младшие юристы жили «в атмосфере “сплошного страха”, не виделись с семьями, обедали за рабочим столом». Вместо захватывающих интеллектуальных дискуссий, характерных для юридических факультетов, они корпели над мелочами: «узкоспециализированными целями, тривиальностями, крошечными подразделами нормативных актов о ценных бумагах — вещами, которые сложно описать даже обычному человеку». Один из друзей Гриффина, сотрудник крупной фирмы, выразился прямо: «Он рассказывает о рутинных 14-часовых рабочих днях... О том, что у него нет ощущения, что он сам управляет своей жизнью. О том, что он чувствует себя буквально рабом, причем не очень продуктивным».

Альтернатив становилось все меньше. К 1990-м и 2000-м годам трудовая революция в юриспруденции распространилась и на другие профессии. Врачи, ученые, консультанты, банкиры и журналисты — те, кто был защищен от самых жестоких форм трудовой эксплуатации, — наблюдали, как их независимость улетучивается по мере того, как менеджмент становился все более ориентированным на прибыль и бюрократическим. Вот лишь один пример: за последние три десятилетия корпоративная консолидация в медицине, особенно в сфере частных инвестиций, изменила отрасль до неузнаваемости. Врачи жалуются, что их лишили самостоятельности. Посещения пациентов теперь оцениваются по шкале «относительных единиц ценности», в которой приоритет отдается скорости и прибыли, но остается мало места для оказания помощи, за которую нельзя выставить счет страховой компании пациента. По мнению одной из врачей скорой помощи, корпоратизация лишила ее работу высшей цели. «Все дело в всемогущем долларе и производительности, но, очевидно, не поэтому большинство из нас устраиваются на работу». У профессионалов меньше самостоятельности и свободного времени, чем когда-либо.

(Продолжение ниже.)