С ХОЛОДА

При попытке совмещения потребностей двух фронтов: против Германии и против Австро-Венгрии – постоянно возникали трудности. Штаб Варшавского военного округа, естественно, хотел, чтобы как можно больше сил было направлено против Германии, а штаб Киевского военного округа – против Австро-Венгрии. Поскольку до 1914 года собственное положение Генерального штаба было достаточно уязвимым, он не имел возможности – за исключением краткого периода в 1910 году – навязывать свою точку зрения этим отдельным органам планирования. Признанием этого факта стало то, что двум штабам разрешалось планировать свои действия фактически независимо. Таким образом, оказалось, что в военное время создано два отдельных командования, ведущие, по сути, отдельные войны. Верховное командование – Ставка – было скомпоновано в последний момент, и к нему относились с подозрением, если вообще обращали на него внимание. На самом деле, Ставка существовала главным образом для координации действий русской армии с французами, и в первые недели войны у неё даже не было нормальной связи с отдельными фронтами.

Теоретически Ставка, конечно, могла контролировать ситуацию, поскольку контролировала резервы. Она могла определять, куда следует направлять вновь прибывшие части. Но к началу октября практически все дивизии прибыли на фронт, а то, что осталось, не давало высшему командованию особого влияния. Два фронта были независимы практически во всём, кроме названия, и контролировали обширные территории России в своих тыловых районах, а также большое количество подвижного состава и железнодорожных путей. Естественно, Ставка могла определять стратегические приоритеты и решать, что действия одного фронта предпочтительнее действий, предложенных другим фронтом. В этом случае ресурсы пришлось бы перебросить на главный фронт. Но по ряду причин переброска этих ресурсов была затруднена или даже невозможна. Поскольку фронты контролировали собственный транспорт и резервы, их командование могло достаточно легко препятствовать действия Ставки. Если бы германский фронт Рузского получил приоритет вопреки мнению Иванова и Алексеева, они нашли бы бесконечное множество способов помешать любому перераспределению ресурсов. Переброска резервов была медленной, и, конечно, переброску войск из Восточной Пруссии в Галицию и обратно нельзя было даже сравнить с переброской немецких войск между западом и востоком. Впоследствии это было списано на проблемы железных дорог, но стратегические разногласия имели не меньшее значение. В действительности существовал только один способ заставить фронт сотрудничать – это возложить за него ответственность за операцию, даже если командование этого фронта изначально выступало против неё. Другими словами, для Ставки единственным способом чего-нибудь добиться было прекратить работу. Таким образом, первые месяцы войны с русской стороны были отмечены негибкостью использования резервов и неразберихой в командовании, и по-настоящему разрешить эти проблемы так и не удалось. Это иллюстрировало извечные истины российского управления: централизация порождает неэффективность, децентрализация – анархию.

Атомную угрозу также можно было бы предупредить, проводя диверсии с целью уничтожения вражеских аэродромов, атакуя их с воздуха или захватывая их наземными силами. В будущем советские атомные бомбы еще больше бы сократили потенциал американского арсенала. Закупке бомбардировщиков дальнего радиуса действия был отдан высокий приоритет, и русские начали свою программу межконтинентальных баллистических ракет в 1947 году, задолго до американцев. Однако даже после того, как их программы создания атомных бомб и самолетов дальнего радиуса действия начали приносить плоды, существенных изменений в советских заявлениях не произошло.

Несмотря на интеллектуальный застой сталинских лет, советская стратегическая мысль продолжала развиваться скрытно, но только после его смерти это получило должное внимание и официальное одобрение. К этому времени система не только лучше адаптировалась к новым идеям, но и дальнейшее стремительное развитие американских ядерных технологий, стимулированное советскими ядерными испытаниями, сделало принципы, основанные на опыте Второй мировой войны, явно неадекватными.

Это определение основной задачи авиации не противоречит необходимости использования части ее сил для нанесения ударов по глубоким тылам противника, по его военно-промышленным целям, но наша военная наука не рассматривает такие удары как самоцель, а лишь как полезное средство создания благоприятных условий.

Таким образом, основным принципом планирования советских сил стал – «не складывать все яйца в одну корзину», особенно для сухопутных войск. Советская доктрина, акцентировавшая преимущество крупных сил, была не расположена к попыткам получить решающее преимущество за счёт особого внимания к определенному типу оружия или способу ведения войны, или посредством внезапности. Советская мысль не была готова признать радикальные инновации в стратегии, даже в результате появления атомных бомб.

Как же Сталин и его генералы пытались противостоять атомной бомбе как оружию войны, учитывая, что это был вопрос военного планирования и пропаганды? Интеллектуальная атмосфера, созданная догматизмом Сталина, не способствовала никаким нововведениям. «Величайший стратег современности» не счел нужным изменить свои взгляды на постоянно действующие факторы* и опасность одностороннего развития вооруженных сил. Теории стратегической бомбардировки, с атомными бомбами или без них, преуменьшались, поскольку Запад оставался значительно впереди в этой области. Но, принимая во внимание издержки сталинизма и целесообразное желание не признавать преимущества Запада, существовала и законная стратегическая перспектива. По крайней мере, в 1940-х годах запасы атомных бомб были слишком малы, чтобы сыграть решающую роль в войне, и советские шпионы на Западе сообщили Сталину о том, насколько они малы. Между тем, грозные советские сухопутные войска представляли для Кремля большую ценность в укреплении его позиций в Восточной Европе и сдерживании кампаний «освобождения» со стороны Запада. До начала 1950-х годов советские военные планировщики исходили из того, что атомные бомбы предназначены только для использования против стратегических целей в тылу, а не против передовых формирований. Лишь в 1951 году в СССР начали изучать, как будут проводиться наземные операции в ядерной среде.

Преимущество Америки гарантировало, что русские не проявляли особого интереса к обсуждению потенциала атомных бомб. Шумиха вокруг них не способствовала бы поддержанию морального духа и могла бы создать впечатление успеха Америки в запугивании русских. Таким образом, существовали веские политические причины для практически полного игнорирования атомной бомбы. Гартхофф отмечает, что после трех статей в 1945 и 1946 годах «в период с 1947 по 1953 год в советской военной ежедневной и периодической прессе, открытой или ограниченной по распространению, не было опубликовано ни одной статьи об атомной энергии или атомном оружии». Когда об этом упоминалось в других источниках, это делалось для того, чтобы осудить Запад за аморальные угрозы применения оружия массового поражения и напомнить, что само по себе оно не может привести к победе.

<...>

Тем не менее, к атомной бомбе отнеслись серьезно. Шок от Хиросимы подстегнул советскую атомную программу, которая до этого получала лишь ограниченную поддержку. Ущерб, который могли нанести атомные бомбы, все еще считался меньше, чем потери Советского Союза в начале Великой Отечественной войны. Один из извлеченных уроков заключался в том, что высокие потери, понесенные японцами, были в основном связаны с их «домиками из картона». При адекватных мерах гражданской обороны и улучшенном медицинском обслуживании уровень потерь можно было бы значительно снизить.

Garthoff notes that after three articles in 1945 and 1946, ‘not a single article on atomic energy or atomic weapons is known to have appeared in the period from 1947 through 1953 in the Soviet military daily and periodical press, open or restricted in circulation’. When it was mentioned elsewhere it was to castigate the West for immorally threatening use of weapons of mass destruction, and to offer reminders that they could not, by themselves, produce victory.

<...>

Nonetheless the bomb was taken seriously. The shock of Hiroshima served to spur the Soviet atomic programme which had received only limited support beforehand. The damage atom bombs could inflict was still calculated as less than Soviet losses suffered at the start of the Great Patriotic War. One lesson drawn was that the high casualties suffered by the Japanese were mainly due to the ‘cardboard houses’ they lived in. With adequate civil defence precautions and better medical treatment casualty rates could be significantly reduced. The atomic threat could also be addressed by launching an offensive to sabotage enemy airfields, attacking them from the air, or capturing them with ground forces. In the future Soviet atomic bombs would further reduce the utility of the American arsenal. Procurement of long-range bombers was given a high priority and the Russians initiated their programme for intercontinental ballistic missiles in 1947, well before the Americans. Yet even after their atom bomb and long-range aircraft programmes began to bear fruit, there was no significant shift in Soviet pronouncements.

Despite the intellectual stranglehold of the Stalin years, Soviet strategic thought still evolved behind-the-scenes but it would not be until his death that these ideas would receive proper attention and official endorsement. By this time not only was the system better able to accommodate new ideas, but further dramatic development in American nuclear technology, stimulated by the Russians’ own atomic test, had rendered formulas based on World War II experience patently inadequate.

В основе советской военной стратегии лежала проблематика ведения войны на суше. Это заставляло уделять особое внимание качествам пехоты, танков и артиллерии. Естественная роль авиации рассматривалась как боевая поддержка сухопутных войск. В 1930-х годах наблюдался некоторый интерес к теориям стратегической бомбардировки и даже тенденция в планировании сил отдавать предпочтение бомбардировщикам. Однако ряд наиболее ярых сторонников дальних бомбардировок был уволен, и большее значение было уделено тактической авиации. В 1942 году была создана Авиация дальнего действия, главным образом для нанесения глубоких ударов по вражеским силам и линиям снабжения. Говорят, что Сталин был впечатлен эффективностью англо-американских стратегических бомбардировок, и были предприняты некоторые усилия по улучшению советского потенциала в этой области. Однако официальная советская доктрина отводила этому способу ведения войны ограниченную роль и с насмешкой относилась к западным теориям о превосходстве стратегической авиации. Официальная точка зрения была изложена в статье 1949 года:

Советская военная наука считает, что исход войны в современных условиях решается на поле боя путем уничтожения вооруженных сил противника, и что одной из важнейших задач авиации является активная поддержка сухопутных и военно-морских сил во всех формах их боевой деятельности.