Любой народ вообще, а имперский, объединяющий в себе много этносов и культур, в особенности, создают, прежде всего, две важнейшие скрепы: общий язык и общую историю.

И когда соперники народа пытаются его уничтожить (принизить, поработить и т.п.), они всегда ведут главную войну не против солдат и пушек, а против языка и истории. В этой войне выигрывают и побеждают не солдаты и генералы, а учителя истории и литературы и министры образования.

Нужно понимать, что русский язык, язык русской литературы, тоже стал объектом войны. И последствия войны с языком нам нужно изживать не менее яростно, чем последствия войны с историей, если мы хотим сохраниться как целое, как народ, имеющий общие смыслы и ценности. Ведь именно язык – их хранитель.

После развала СССР русский язык пережил как минимум пять (!) мощнейших интервенций.

1⃣ Первая из них – это интервенция криминального сленга (по-научному «арго», в просторечии – «феня»), захлестнувшего страну в конце 1980-х – начале 1990-х. На «фене» заговорили вдруг все – студенты и преподаватели, киногерои и ведущие телепрограмм, политики и философы. Слова «кинуть», «замочить», «забить стрелку», «беспредел», «лох» и т.п. стали обыденной частью нашего языка.

Это очень небезобидная вещь, связанная с проникновением в массовое сознание (вместе с языком) элементов криминальной психологии и идеологии. Возникла мода на криминальную романтику, в значительной мере институализированная кинематографом и другими масс-медиа. Соответственно, в 90-е годы кратно увеличились масштабы преступности.

Параллельно с распространением «фени» происходило интенсивное растабуирование мата, вдруг ставшего языком не только алкоголиков и бомжей, но и вполне приличных парней-студентов и миловидных девушек-школьниц.

Вместе с языком криминальной подворотни в нашу повседневность вошли несомые этим языком смыслы – «блатная» идеология – «понятия». «Развести» и «кинуть» стали не просто экзотическими словами, а вполне реальными аспектами повседневных взаимоотношений соседей, коллег и однокурсников, а песня «Гоп-стоп» зазвучала со сцены Кремлевского Дворца.

2⃣ Вторая травмирующая язык интервенция – это интервенция англицизмов, хлынувших в нашу повседневность вместе с перестройкой и «феней». «Маркетинг», «менеджмент», «контроллинг», «аутсорсинг», «логистика», «лизинг» и т.п. – стали словами-метками, отделяющими «продвинутых» от «отсталых».

На Первом съезде Общества русской словесности 16 мая 2016 г. его председатель Святейший Патриарх Кирилл задал вопрос: «Почему латинское слово «тенденция» заменили английским «тренд»? Показать образованность, что ли? Для меня это очень плохой признак».

3⃣ Третья интервенция была, по-моему, хуже двух предыдущих. Речь идет об интернет-сленге, буквально взорвавшем русский язык упрощениями, коверканиями и сокращениями как в письменной, так и в устной речи.

4⃣ Четвертая интервенция связана с повсеместной аббревиацией всего и вся. Аббревиатуры послереволюционной эпохи столетней давности оказались бледными цветочками в сравнении с сегодняшними.

5⃣ Однако самой страшной была, наверное, пятая интервенция, связанная не столько с языком как таковым, сколько с трансформацией самой литературы и опирающегося на нее кинематографа.

Можно назвать произошедшее интервенцией зла. На смену традиционному герою – «хорошему парню», сражающемуся с «плохими парнями» за высокие идеалы, – пришел новый герой – симпатичный негодяй, сражающийся с еще большими негодяями за деньги и успех.

Если мы принимаем лукавый постмодернистский тезис о том, что «слова – это просто названия», затем соглашаемся, что «у каждого своя правда», то мы перестаем отличать истину от лжи, добро от зла.

Популярные фильмы типа «Основного инстинкта», «Криминального чтива», «Молчания ягнят», «Парфюмера» и т.п. – они именно об этом. С легкой руки постмодернистского «искусства» мы уже давно учимся смотреть на мир глазами разного рода патологических персонажей: воров, убийц, маньяков, проституток, вампиров, зомби, инопланетян, безумных роботов и тому подобной публики.

На первый взгляд, это похоже на наиболее смелые опыты искусства классического, экспериментирующего с реализмом. Например, персонажи Достоевского – те же убийцы и проститутки… Но это сходство только видимое, суть прямо противоположна.

У Достоевского и других классиков патологические герои через страдания, через покаяние и искупление, через катарсис поднимаются до приобщения к истинным ценностям. Постмодернизм же уравнивает ценности истинные и ложные, отменяя их различение. В такой интерпретации Раскольников и Соня Мармеладова превращаются в веселых любовников-разбойников типа Бони и Клайда, по-робингудски избавляющих старуху-процентщицу от лишних денежных знаков и счастливых своей «крутостью». Совсем «другое кино», не правда ли?

«Кино» это называется дегуманизация, или расчеловечивание. Если нет ни добра, ни зла, ни низкого, ни высокого, ни чести, ни достоинства, то с чем остается человек и что остается от человека? Ответ прост: принцип удовольствия. Именно он объявляется главным началом и главной реальностью.

Это естественно, когда ни во что не веришь, только удовольствие и страдание (в пределе – смерть) остаются реальными. Вся постмодернистская этика и эстетика строятся вокруг заигрывания с темами смерти и удовольствия, их смакования.

Неверие в высшие смыслы и ценности порождает поклонение низу – телесности, гипертрофированному принципу удовольствия. Постмодернисты не верят, что человек может быть выше своего желудка или своих гениталий, все попытки подняться выше воспринимаются ими как «насилие над естественной человеческой природой».

Лозунг «жить нужно в кайф» приобретает статус закона бытия. Потерявший же способность различать и убаюканный кайфом человек стремительно утрачивает свою человечность во всех измерениях: духовном, нравственном, интеллектуальном, психологическом и, наконец, физическом.

Сказанное, разумеется, схематично, но любое развернутое обсуждение упомянутых процессов потребует отдельной книги.

Темыр Айтечевич Хагуров, доктор социологических наук, профессор Кубанского госуниверситета, ведущий научный сотрудник Института социологии РАН, действительный член Российской академии социальных наук

Андрей Александрович Остапенко, доктор педагогических наук, профессор Кубанского госуниверситета, действительный член Российской академии социальных наук