Кажется, мы плохо понимаем, что на самом деле происходит с подростками. Именно такой вывод у меня сложился после серии лекций по суицидальному поведению и последующей открытой дискуссии на ASCAPAP 2026.
📚 Для начала — масштаб проблемы.
В целом по миру динамика неоднородная, но в ряде стран за последние 10–15 лет подростковая суицидальность растёт. Особенно заметно это среди более младших подростков и девочек.
При этом примерно 1 из 7 подростков сталкивается с психическим расстройством. Между первыми симптомами и началом лечения может проходить 10–11 лет. И даже те, кто в итоге получает помощь, часто идут к ней очень долгим и неровным путём. Более того, значительная часть подростков, совершивших суицид, до этого вообще не попадала в поле зрения системы помощи.
И тогда кажется, что причина высокой суицидальности вполне понятна: отсутствие своевременного лечения приводит к таким тяжёлым последствиям.
🔎 Но, как часто бывает в медицине, всё не так просто.
То, как мы пытаемся предсказывать суицидальный риск, работает не так, как нам хотелось бы. Подход с выявлением чисто логических групп высокого риска часто даёт сбои. Иногда суицидальность оказывается выше там, где её вроде бы не ждёшь.
Попытки выделить группы высокого риска, в том числе через оценку эмоционально-поведенческих особенностей, тоже не дают ожидаемого результата. В формально высокорисковых группах уровень суицидальности нередко оказывается ниже, чем мы предполагаем. А в группах, которые не попадают под критерии риска, выше.
Если обратиться к опыту детского психиатра, то это хорошо отражается на практике. Подростки с суицидальными проявлениями далеко не всегда имеют ту же депрессию, ни по диагнозу, ни по факту.
📌И выходит, что строить программы профилактики только вокруг групп риска не имеет смысла.
В детской практике всё намного сложнее. Если у взрослых суицид чаще связан с утратой чего-то внешнего: отношений, статуса, социальных связей, имущества, то у подростков всё чаще звучит утрата себя.
«Я исчез, уже не тот»
«Я не понимаю, кто я»
Самоповреждение и даже суицидальные попытки не всегда про желание умереть. Иногда это способ хоть как-то справиться с тем, что внутри. Если раньше это воспринималось как крайний маркер тяжёлого состояния, то сейчас у подростков всё чаще это становится способом регуляции, способом выражения или даже способом что-то почувствовать.
👫 Отдельно на подростков влияет современная среда.
Тут много говорилось про соцсети. Соцсети одновременно дают чувство принадлежности, но могут усиливать подражание и нормализацию самоповреждения. Страдание перестаёт быть чем-то личным и становится частью общей культуры. Добавьте сюда FOMO (чувство, что ты что-то упустил), постоянное сравнение, культуру отмены, выраженный страх быть исключённым из группы сверстников и при этом очень хрупкое ощущение принадлежности хоть к чему-то. И после этого по-другому начинаешь смотреть на всё остальное.
Получается, что дело уже не только в депрессии или тревоге, а в том, есть ли у подростка ощущение себя и своего места. Это уже про экзистенциальный кризис.
И на этом фоне напрашивается довольно печальный вывод: возможно, наши привычные подходы, скрининги, поиск групп риска не до конца отражают, что происходит на самом деле. Всё это может быть слепым к реальным человеческим трудностям.
👀 Почему наши программы профилактики не работают так, как мы ожидаем?
Кажется, дело в том, что они до сих пор опираются на устаревшие модели и всё ещё не доходят до реальных причин самоповреждения и суицидов.
И тогда приходится задавать себе вопросы:
— Насколько валидны те данные, на которые мы опираемся?
— Действительно ли мы умеем выделять группы высокого риска?
— И помогает ли вообще простое выделение симптомов, если мы не понимаем их смысла?
Мне кажется, нам правда придётся пересматривать подходы.
Смотреть шире: на среду, на смысл боли, на опыт принадлежности. А реализовать это можно только улучшая коммуникацию с подростками.
〰️〰️〰️〰️〰️〰️
Let's keep in touch!
Навигация по каналу