Просто..

Я спотыкаюсь в темноте
о свет бегущих фар.
Вольфрамовой нитью
стужусь тёплым тленьем
в вакууме современном.
Тоскую по людям,
коих знаю
из обрывочных строк серебра.

Выскочить из сентября
в дореволюционный сентябрь,
кожу обжечь о сажу и степь,
лбом биться о Петербург,
выкурить Москву, стоя на мосту,
напиваться стихами в подвале,
хамить миру у высоких статуй,
да —
и совсем не просыпаться
на пепле пожарищ.

γνῶθι σεαυτόν

Просто.. pinned a photo

Я руки твои целовал,
я в ноги твои падал.
Во мне мужского
осталось на грамм —
забитого в трубке...

. Чуждое прежде,
. жгучее чувство,
. словно Отелло,
. но страшно боюсь...

...Корня кипариса.
Небо неистовствует,
море валами
размывает мыс.
Я шагну...

. сложить
. руки на шее —
. вдруг ошибусь
. и в постеле...

...с края на бурю,
с бури в лето —
забыться совсем.

. на её месте
. мой будет труп.

Слово «жид» употребляется без негативной окраски, и выступает как обозначение некоего архетипа, возникшего в русской культуре, который был един и у Пушкина, Мандельштама, Высоцкого, и у меня.

Любите друг друга.
(У меня имя вообще-то еврейское, как меня можно вообще в таком упрекать?)


(Еще, кстати, жид похож на жидкость — оно точно передает одновременно и линию воды, и деньги. Вот так.)

В кассе большого магазина «Ю»
Мы разминулись кто куда.


Мы разминулись.
Мы разменялись на мелочь.
Теперь мы с тобой — трачены,
как реки, разбиты на ручейки.
И, отдаляясь от истока,
мы совсем копейки,
разобраны
в кошельках жидов,
течём через решето
чужих —
чужих совсем рук.

Как иногда охота путешествовать через экран телефона. Прошу, оставляйте порталы открытыми — и, может быть, я окажусь у вас.

Если очень грустно, вдруг, как бы невзначай, будто свет внутри погас и остыл любимый чай. Если жить решаешь, разрушая маяки, зубами не стучи — а съешь фонарь. Почувствуй языком стекло, металл, керасин и гарь. Раструи глаза, как улитка, и засвети все снимки. Будь сам фонарь. Будь готов к поимке. Съеден будь. Но для того свети поярче и старайся не грустить.

Как неохота говорить прощай на скорости пары махов, в такт ту-дум луна ускользает за север. Как было бы славно на части поезд разобрать, и крикнуть уходя, что-нибудь сотканное из нежности, ласк..

Сгустилась тьма, и в этой тьме полночи
Любви сильнее обаянье.
Свиданью сладкому влюблённых не стану мешать.
О, ночь, одень ты их своим покровом,
В груди их разбуди любовь и усыпи сном сладким совесть!
А вы, цветы, своим душистым, тонким ядом
должны весь воздух отравить и впиться Маргарите в сердце!

Сцена из оперы «Фауст»: Заклинание цветов

...
Макс: Нам нужен защитник всех невинных жертв лукизма, бедных жертв безвестности – Херувим…

Лиля (с усмешкой): Черубин.

Макс: Херувим! Вы же у нас ангелочек.

Лиля: А авантюрка у нас дьявольская…

Макс: И пусть! Херувим де Габриак. Ах, звучит не так… Вот! Он!
(Достал с полки обточеную морем корягу)

Лиля: Что он? Максик, кто он?

Макс: Морской черт. Его выточили волны и время, и теперь он выточит нам легенду. Габриах – демон на страже вас – Херувим де Габриах… Черубина де Габриак. А, звучит же!

Лиля: Пускай звучит.

Рассказчик: В тот день на свет сошла, как Венера из моря, величайшая литературная мистификация двадцатого века: Черубина де Габриак...


Фрагмент пьесы: «Последний день Черубиной де Габриак»

Я знаю секрет. О нём писали греки:
на небе все кометы — служители сцены.
И пока мы размениваемся на копейки,
они пишут одни на всех общие сюжеты.