я родилась в холодном сибирском городе, к которому молодые люди никогда не оставались безразличными, – они либо отчаянно стремились туда попасть и обзавестись громко звучащим званием студента, либо спешили поскорее оттуда уехать, – и никак не посередине. кажется, тогда и появилась моя любовь к холодным городам уже вне сибири – на мой четвёртый день рождения, когда я сбегала, сама того не понимая.

мне нравится петербург – хотя я всем вру, что на самом деле нет. мне нравятся его узкие улочки, в которых невозможно идти, держась за руки, и где всё время приходится кричать, тренировать свои голосовые связки, драть собственное нёбо в попытках поговорить. мне нравятся глупые и смешные бары, куда я заводила семнадцатилетнюю лучшую подругу и нагло врала. тогда я ещё не знала, что через год мы больше не будем общаться каждый день. мне нравится эта кухня на съёмной посутке, где мы спали на жёстком раскладном диване и обменивались секретами, думая, что за тонкой гипсокартонной стеной все спят. может, и правда спали? а может, предпочли забыть или умолчать?

когда я приехала в свой нелюбимый петербург вновь, я опросила всех, кто только мог осознать важность прошедшего и забытого: мне было так важно не наткнуться на места, по которым я уже ходила. будто что-то случилось бы, если я снова окажусь напротив распахнутого настежь окна той кухни и увижу там, внутри, совсем других людей. будто тогда я ненароком подумаю, что они совсем непохожи на нас, а значит, на нашей кухне им совсем не место. будто тогда я бы вся сгорела со злости и как самое настоящее животное кинулась бы защищать своё, близкое и имеющее значение. будто бы это действительно имело значение.

по правде говоря, имело – и поэтому моя муся получила с десяток сообщений, где я путаю самые непохожие друг на друга дома. словно я боялась, но так хотела, чтобы каждый из них оказался тем самым. словно любые люди, танцующие на кухне в свете лампочки внутри холодильника в августе петербурга, это я, муся и её младший брат. словно нас невозможно заменить никем.

случайный прохожий дёрнул меня за рукав, протискиваясь по узкой улице, и я заметила двух девочек, высовывающихся из окна на самом верхнем этаже. получается, что возможно?

на мой лоб упали две случайные капли дождя, а в следующую секунду меня словно окатило волной. я стояла и смотрела на этот дом, на этот балкон с этой открытой форточкой, как вкопанная, и всё в этой сцене меня заворожило. они были моими голливудскими актрисами, а я была фанаткой в толпе. обескураженной и безрассудной, оказавшейся в полной расстерянности от их присутствия прямо перед собой. в их движениях всё было так правильно и так странно одновременно – хотелось спорить с каждым их взглядом или словом, будто так безошибочно просто не может быть. 

я внезапно осознала, что спустя годы, спустя глупый и ненужный перерыв, слёзы, праздники, цвет букетов и осколки хрустальных бокалов, “отлично” в зачётке и пересдачи, сквозь цензуру на музыкальных площадках и слитые песни, витражные картины в лавочках на китай-городе и пустые пряно пахнущие тарелки, минуя города, страны и людей, этот дом был по-странному родным. каждый кирпичик пах мной – и я провела по ним рукам. они никак не отпечатались на моей коже, не оставили следа пыли или городской грязи, и тогда я подумала: “моё”. 

ещё одна капля дождя упала мне на ресницы, и я поморщилась. а затем словно прозрела. 

я начала писать это, когда ехала домой и слушала один из самых заметных альбомов уходящего года в жанре южной готики. каждые пять минут за окном поезда мелькала одиноко стоящая лачужка с парочкой деревьев у крыльца, и я мечтала себе, как однажды окажусь в такой же и вспомню про то, как писала это в честь своего открытия чего-то родного и близкого. 

потом окажется, что муся написала мне, мол, ошиблась, и дом не тот, когда пейзажи меня утомили и я уснула в дороге. нужный, наш дом, был на соседней улице, ближе к набережной и дальше от шума невского проспекта.

эта нелепица – всё, что я знаю о человеческой памяти.