Новый начальник электростанции, Хёскюльд Эйфьорд, долговязый человек в маленьких очках, нажал выключатель, и помещение разом перенеслось из девятнадцатого века в двадцатый, подобно лодке, от последнего порога в бурной реке вплывающей в спокойное море. Публика вздохнула с облегчением и восхищением: какое божественное великолепие! Гест стоял там со своей Анной и с Ольгейром, и они вместе прослезились от явившейся их взорам радости. Даже не от самого освещения, хотя оно было роскошным — школьный класс сиял, как целая вселенная солнц! — а от того, какие чувства читались на лицах окружающих. Старухи призывали Бога, мужчины и женщины всплёскивали руками, дети верещали, какой-то старик снял шапку и перекрестился. Атмосфера была совсем библейская — как будто Христос сотворил величайшее своё чудо. Ольгейр словно бы обрёл полное зрение и без слов уставился на лампочки. В углу возвышался Оули Большой, усмехаясь незамутнённой радости исландцев, и обнимал свою Диану, в блаженстве склонившую голову на его широкую грудь. Даже у ночных троллей вроде Магнуса Пусторотого лица зазолотились, как апельсины...