Если народ зачищен, то язык его оставляет двойной след – в географических названиях, и в лексике новых наречий, которые пришли ему на смену. Ведь язык – это накопленная разметка мира. Уничтожить его носителей можно. Но уничтожить одновременно всю систему понятий, которые лежат в описании реальности, – это уже проблема.
 
Поэтому захватывается не только территория, но также вся база слов и корней, маркирующая освоенный мир. И чем глубже прежний народ преуспел в этом, тем больше его языка войдёт в языки заселенцев – от названий местных явлений до самых обычных слов повседневной жизни. Которые подчинятся новой грамматике, изменят своё звучание, но сохранят старые корни. И это улика, наводняющая все наречия Западной Европы.
 
Примеров не просто много, их тьма. Для демонстрации общего принципа возьмём известное слово «small» – маленький. Как оно появилось? Говорят, что из прагерманского smalaz (тонкий, узкий). Т.е. вся этимология «small» уходит не в количественную, а в пространственную характеристику – «тонкий». И лишь потом из него вылупляется «малый». Это как бы особый вид стретчинга. С элементами извращений.  
 
Теперь, что мы видим в русском? «Мал» – это не просто количественный показатель. Он указывает и на процесс становления. Малюсенький, малютка, малыш, малец, мальчик, малолетка, молодой, а если уже не молодой, то иногда всё ещё моложавый. Это органическая морфология, где каждое слово раскрывает не только размер, но и фазу жизни, процесс роста.
 
Кстати, можно указать и на рост – малорослый. И на прочие характеристики: малосильный, малодетный, малоопытный, малодушный, маловесный, малоречивый. Для всех этих вариантов с корнем «мал», в английском будет своё особое слово. Мальчик – boy, малыш – baby / kid / toddler, молодой – young, малолетка – teenager, малорослый – short, малоопытный – inexperienced.
 
Никакой связи между этими словами нет. Система передачи «малости» хаотичная. Но славянский корень «мал» в слове «small» не спрячешь. Вопрос – кто заимствовал? Ответ… тот, у кого слово оторвано от системы. Если у одного языка сеть, а у другого – обломок сети, то первый – генетически первичен.
 
Английские слова – это разрозненные руины с ложной этимологией, пришитой задним числом. В русском сохраняется древо, где корень даёт ветви. То есть «мал» это не просто «размер», а целый жизненный путь: от молока до молодости. Английский же напротив – лоскутное одеяло. За молодость отвечает young, за малыша – child, за малосилие – weakness. Корень не даёт кроны, каждое слово сиротствует.
 
В русском «младенцы» и «молодёжь» – одна и та же пружина времени. В английском – нет. Там слово выжато из корня и заброшено, как пустая скорлупа. Как гербарий из засушенных листьев без корня. Там слово – это щепка. Она откололась и засохла… И если настоящий переход – от корня к ветви, то там – от щепке к другой щепке.
 
А ведь живое дерево стоит под носом. Растёт во всех славянских странах… включая Россию. Вот только расписаться в этом, значит признать английский производным. И новодельным. Со всеми вытекающими…

Как вообще могло случиться, что два народа, разделённые тысячами километров, имеют сотни слов, корни которых совпадают в любых проекциях? Как случилось, что по всему свету совпадает и язык архитектуры?

Одни и те же крылатые существа, те же гибриды, те же символы. По сути, каждое старое здание венчает одна и та же подпись... Значит ли это, что разные культуры, отрезанные друг от друга океанами, дофантазировались до образов-клонов? Нет конечно. Это значит, что они не были разными. И только позднее их раскололи на множество языков и множество историй.