Если честно посмотреть на большинство городов, которыми принято восхищаться, от Рагузы до Стамбула, возникают явные подозрения, что спроектировать такой фарш в адекватном состоянии невозможно.

Ведь любой маршрут здесь – это не выбор, а череда препятствий. Каждое движение – обход, пролаз, компромисс. Точка на карте, до которой 300 метров, может отнять пол часа петляния в сумбурных лабиринтах, не видевших солнца. Т.е. город не ведёт тебя, он сопротивляется тебе. Ибо он не столько для жизни, сколько после неё.

А дело в том, что такие поселения не рождались с нуля. Они вырастали поверх останков прошлого мира. Без плана, из доступного, с максимальной плотностью и минимальной осмысленностью. Когда руки делают всё, что попало, лишь бы оправиться от потрясения... Поэтому каждая конструкция в этих джунглях – не архитектура, а реакция. Не проект, а судорога.

Признак проекта и замысла – воспроизводимость. Если есть замысел, его можно описать, повторить, масштабировать. Но вы никогда не повторите тот трэш, который смотрит на вас с приложенных иллюстраций. И вообще, если пространство ограничивает выбор, сковывает движение, уменьшает возможности – это не сложность, а деградация структуры. Как бы не призывали этим любоваться.

Да, катастрофа, имевшая место, не снесла всё. Многое сохранилось. Но (с теми же звёздами) исчезла связующая логика – понимание почему всё устроено так, а не иначе. Ситуация похожа на отключение смысла, когда город остался как текст на незнакомом языке. Читаемый глазами, но закрытый разуму. Пользоваться фрагментами системы ещё как-то могли, но не было способности её воссоздать. Или не дали.

Это одна из мрачных загадок истории – обнуление меры человека. Который не в силах творить на прежнем уровне, а лишь донашивает чужое… В погибшем мире была сначала идея, потом план, потом реализация, форма, жизнь. В нашей версии сначала идёт трагедия, потом труп, потом авральная мумификация, и на финише – эстетизация мумифицированного. Которого подают как живого.