Эндрю Марвелл (1621 – 1678)
Andrew Marvell

К своей стеснительной возлюбленной

Будь нам подвластны белый свет и время –
Была б твоя стеснительность не в бремя.
Сидели б мы и думали беспечно,
Как страстью день наполнить бесконечный.
Сидела б ты у Ганга, где рубин
Обилует, а я б скучал один
У Хамбера. Любовные мечты
Взлелею до потопа, ну а ты
Из века в век отказывай смелее,
Пока Христа не примут иудеи!
Ростки любви неспешно бы росли
Обширнее, чем царства всей земли.
Сто лет, не меньше, у меня б ушло,
Чтоб петь твои глаза, твое чело,
Две сотни посвящу твоим грудям,
А прочему сто тысяч лет отдам,
Малейшей части тела – целый век,
Чтоб должную хвалу я ей изрек,
Пусть вечность сердце дамы восхвалит –
Тебе заслуга, мне же честь велит.

Но слышу я, как за спиною мчится
На крыльях Время в быстрой колеснице;
Лежит и пред тобой, и предо мной
Пустыней вековечной свет иной.
В гробнице будет облик твой сокрыт,
Напев мой гулкий там не зазвучит,
Хранимой же невинности твоей
Стать суждено питаньем для червей,
И прахом честь нелепая пойдет,
И страсть, как дым, бесследно пропадет.
В гробу – уединение, тишина,
Но там любовь едва ль кому нужна.

Итак, пока цвет жизни молодой
Тебя свежит, как утренней росой,
Пока полна желанием душа,
Из каждой пóры пламенем дыша,
Пока возможно – что ж, давай резвиться:
В любви подобны станем хищной птице,
Стремительно отправим Время в пасть,
Чтоб не терпеть медлительную власть.
Мы воедино нашу мощь сплетем,
И страсть скатаем мы в единый ком,
И протолкнем услады, вопия,
Через стальные двери Бытия.
Не остановим солнца мы с тобой,
Зато его мы пустим в бег лихой!

To His Coy Mistress

Had we but world enough, and time,
This coyness, Lady, were no crime.
We would sit down and think which way
To walk and pass our long love’s day.
Thou by the Indian Ganges’ side
Shouldst rubies find: I by the tide
Of Humber would complain. I would
Love you ten years before the Flood,
And you should, if you please, refuse
Till the conversion of the Jews.
My vegetable love should grow
Vaster than empires, and more slow;
An hundred years should go to praise
Thine eyes and on thy forehead gaze;
Two hundred to adore each breast;
But thirty thousand to the rest;
An age at least to every part,
And the last age should show your heart;
For, Lady, you deserve this state,
Nor would I love at lower rate.

But at my back I always hear
Time’s wingèd chariot hurrying near;
And yonder all before us lie
Deserts of vast eternity.
Thy beauty shall no more be found,
Nor, in thy marble vault, shall sound
My echoing song: then worms shall try
That long preserved virginity,
And your quaint honour turn to dust,
And into ashes all my lust:
The grave’s a fine and private place,
But none, I think, do there embrace.

Now therefore, while the youthful hue
Sits on thy skin like morning dew,
And while thy willing soul transpires
At every pore with instant fires,
Now let us sport us while we may,
And now, like amorous birds of prey,
Rather at once our time devour
Than languish in his slow-chapt power.
Let us roll all our strength and all
Our sweetness up into one ball,
And tear our pleasures with rough strife
Thorough the iron gates of life:
Thus, though we cannot make our sun
Stand still, yet we will make him run.