Я сказал ранее: совершенно ясно, что на пятом году войны мы руководим жестче и строже, чем на четвертом и третьем. Если наступит шестой год войны, тогда это будет иметь силу и для этого шестого года войны.
Мы имеем против себя примитивного противника. Я имею здесь в виду прежде всего русского.
Здесь не помогут никакие, как бы сказать, эстетические и утонченные соображения.
Когда имеешь против себя противника, по отношению к которому практически все опытные законы войны становятся недействительными, тогда действительно во многих пунктах приходится трудно. Возьмите один практический пример, который я позволю себе, каким бы неэстетичным и неаппетитным он ни был, представить вам. Или возьмем два практических примера. Первое: обычно это так, когда вражеское подразделение окружено, тогда оно будет сражаться, если у него есть честь, до действительно последнего

патрона и затем, когда последний патрон расстрелян или у него до этого больше нечего есть, оно сдастся, или застрелится, или убьет себя само. Но если вы имеете противника, который в своем котле сначала забивает лошадей и пожирает их, а затем, в африканской дикости, просто по приказу комиссара: «Сейчас будет забит мужик, а затем такой-то и такой-то», и этим питаются войска, тогда вы можете увидеть, насколько различны основы этой борьбы. Немецкое подразделение никогда не сможет и не будет этого делать. Таким образом, оно должно будет в таком случае сдаться раньше, или, говоря по-немецки, застрелиться раньше, чем русский.
Возьмите другой пример.
При одном русском полку. Полк атакует и отбит в своей атаке. Сзади в бункере стоит комиссар, вызывает к себе господ офицеров, командиров рот, комбатов и командира полка. Они стоят вокруг него навытяжку. Господин комиссар пишет. Он их вообще не видит. Через четверть часа кто-то шевелится, на что комиссар говорит: «Ах, господа, видимо, устали?» Еще через четверть часа, после того, как он, таким образом, заставил их ждать полчаса, он спрашивает: «Есть ли у кого-нибудь из господ что сказать по поводу атаки?» Молчание. Тогда один набирается храбрости. Комбат. И говорит: «Да, атака должна была быть отбита. Мы были слабы, а немцы слишком сильны». Комиссар дает ему высказаться. Три-четыре минуты. Встает из-за стола, вытаскивает пистолет и пристреливает его. Затем спрашивает: «Есть ли у кого-нибудь из господ еще что сказать по поводу атаки? — Нет? Я так и знал. Теперь все ясно. Через полчаса атака будет повторена». Видите, это русский. Ему противостоим мы, немецкий народ, единственный, кто может отбить этих русских, разбить их и уничтожить до последней массы и тем самым освободить и спасти Европу. И мы сделаем это. Он истекает кровью, пусть медленно, но очень надежно. Он поставил русских женщин к пушкам, к пулеметам. Запас даже у массового народа когда-нибудь закончится.

Мы же противостоим им духовно, я бы сказал, с правилами игры европейских кабинетов: с опущенной шпагой, с рыцарским отношением к противнику — господин товарищ майор или господин товарищ оберст — и совершенно забываем, что здесь, на немецком переднем крае обороны на Востоке, бушует борьба на уничтожение двух рас и что в этой борьбе на уничтожение есть только азиатские[русские] правила игры, а именно: либо одна раса будет истреблена и забита до смерти в лице своих мужчин, либо другая; либо один народ потеряет государство, и форму, и кровь, либо другой народ, причем потеря с нашей стороны означала бы полное стирание немецкого народа. На эти тяжелейшие условия борьбы мы должны настроиться духовно.

Я самый последний, кто когда-либо поверит, что принуждением можно добиться величайших свершений. Принуждением, наказанием и насилием можно только сдерживать асоциальные отдельные экземпляры, какие всегда будут в народе, национальных противников, поляков или русских, а в исключительных случаях истреблять и уничтожать их.