Вклинюсь в беседу Максима Велецкого и «Быть» о необходимых основаниях современной этики.

По мнению Максима, христианская этика, основанная на культе страдания и аскетизма, не соответствует интересам большинства людей. Взамен Максим предлагает вернуться к античной этике добродетели, где существует строгая взаимосвязь этики и счастья. «Недобродетельный человек технически не может быть счастливым», верно, разумеется, и обратное.

«Быть» приводит простое возражение: в реальной жизни добродетельные люди далеко не всегда счастливы, и напротив, злодеи зачастую процветают.

Как кажется, в этом разговоре упущен важный аргумент, без которого все рассуждение Максима повисает в воздухе. Этот аргумент идёт от Сократа, и думается, он не минует ни одного античного, и шире — классического мыслителя. Ошибочно думать, что для того, чтобы быть добродетельным, достаточно просто творить благо. Прежде всего необходимо знать, что есть благо и как осуществить его перевод в добродетель. За знанием блага тянется и сама добродетель (ибо кто в здравом рассудке зная, что есть благо, будет творить противоположное), а за добродетелью — счастье. Действительно, с момента обладания знанием вопрос обретения добродетели и счастья становится чисто техническим.

Думается, что аргумент «Быть» следует скорректировать именно таким образом. Далеко не всегда знающий человек будет творить добро. Доказательство тому — вся история XX века, когда самые высокообразованные нации творили самые ужасные злодеяния.

Но ещё раньше аргумент против античной этики выдвигает (среди прочих, конечно) Кьеркегор. Он ставит вопросом ребром: а откуда в целом возникает необходимость этической дисциплины? Почему человек изначально не обладает знанием блага, почему это знание ему необходимо каким-то образом постигать? Иными словами, Кьеркегор ставит вопрос о возможности этики, тех условиях, что приводят ее в жизнь.

И тотчас находит ответ: этика возникает
как техника избавления от греха. Казалось бы, этот ответ лежит на поверхности. Но парадоксальным образом классическая этика эту вводную самого своего существования начисто игнорирует. В ней просто нет понятия греха как чего-то собственно предшествующего добродетели. Происхождение греха либо вовсе не обговаривается, либо отводится вовне, к аффектации, заблуждению и т.д.

Если же мы примем факт изначальной греховности человека во всей его серьезности, то в таком случае этика становится дисциплиной сугубо условной. Она не способна излечить человека от греха. Все, на что этика способна — грех диагностировать, указать. Но это указание не перформативно — далеко не всегда оно влечёт за собой действие, а уж тем более достижение счастья как состояния избавленности от порока и греха.

Тем не менее, между античной (конкретно — аристотелевской) этикой и христианским благонравием есть одна смычка, которая способно их сблизить в борьбе против современного мира. Это идея «второго рождения», идея человека становящегося, человечности как того идеала, которого лишь надлежит достичь в земной жизни.

На это обстоятельство указывает реконструктор аристотелевской этики добродетели Аласдер Макинтайр. Согласно ему, этика современного мира основана на представлении об изначально хорошей природе человека. Тогда порок входит в человека извне — чаще всего от социума. Ввиду этого задача этического действия — не воспитание человека в добродетели, но избавление его от дурных влияний, от аффектаций, «токсичности».

В противовес этой позиции Макинтайр как раз и приводит аристотелевскую этику, где подлинным, сиречь добродетельном человеком ещё надлежит стать посредством непрестанного упражнения в этой самой добродетели. И здесь, опять же, вопрос сугубой техники — как именно следует эти упражнения осуществлять. У Аристотеля — посредством дружбы и подражания людям, которые уже обрели славу добродетельных. У христиан — посредством смирения и непрестанного покаяния. Думается, что разница в этих подходах не так уж велика, как могло бы показаться.