Он как- бы додумывает за Чехова и за нас, зрителей, способы «лечения души» героев, навязывая нам уже свои собственные аллегории - капельницы как символ вишневых деревьев, которые духовно питают каждого героя пьесы. По мановению автора «нового прочтения» на сцену выкатывают капельницы. Удивлена. Слежу дальше. Моя мысль, спровоцированный такими аллегориями, уходит куда-то не туда…

Сейчас в современном мире «болеть душой» уже не модно. Лучше сразу к врачу. Пусть припишет таблетки от невроза, психоза и панической атаки вместе взятых.
Думаю, во времена Антоши Чехонте, который по профессии врач, тоже лечили таблетками. Иногда, даже слишком кардинально, зачастую «опием». Кому-то это помогало лечить душевную боль, кому-то нет. Достаточно вспомнить Анну Каренину.
Но не помогло. Скорее, наоборот. По сюжету Раневская тоже «сидит на таблетках», но их за нее проглатывает другой герой. И слова Гаева очень хорошо подтверждают эту мысль: Если против болезни есть много средств, то она неизлечима…
Ну вот что-то не идет у меня это «новое прочтение». Ну никак.

Действо на сцене продолжает развиваться со стремительной скоростью. Я даже не поспеваю за фантазиями режиссера.
Мальчик на сцене. Он постоянно мешает сконцентрировать внимание на основных персонажах. Он катается по сцене; быстро передвигается как тень за героями; сидит, открыв рот, слушая диалоги актеров. По-видимому, это Гриша, погибший сын Раневской.
У Чехова Гриша только упоминается. Но материнское горе, которое пронизывает весь образ героини, не утихает с годами, а ещё больше затягивает. Отсюда ее некая инфантильность, и импульсивные фразы, и безразличие к действительности. Зачем режиссер вывел на сцену мальчика? Чтобы ещё больше прибавить трагизма? Не понятно.
Думаю, что гениальность Чехова в том и состоит, что любой диалог, любая фраза пронизана и трагизмом, и скорбью, и жизненной силой, и юмором. Вспомним, что жанр пьесы - комедия в четырех действиях. Вот такая комедия.
Мы смотрим на сцену. Надо сказать, что киноверсия спектакля тем и хороша, что видны крупные планы, лица актеров, их мимика, детали одежды. А вот с одеждой, опять незадача. Режиссер по-новомодному решил раздеть актрис. Тут и Дуняша щеголяет в нижнем белье, и сестры Аня и Варя предстают пред нами в ночнушках. Больше всех удивила Шарлотта Ивановна. Та вообще в нечеховских шортах, канотье и с тонкими нарисованными усиками.
И все это как-то пошло и не к месту.
Хороша лишь Раневская в исполнении Виктории Исаковой. Но даже это не спасло спектакль.

В кинозале очень холодно. Кондиционер работает во всю силу. Я достаю из «ридикюля» носки. Подготовилась. Одеваю. Но даже они и огромный палантин не спасают нас от замерзания.

Мы выходим из зала, не дождавшись развязки. Вот, если бы мы ее не знали, может сидели бы ещё до полного обледенение.

Я прокручиваю в голове увиденное. Ах да, вспомнила. Мне понравилось сцена в спектакле, когда Дуняша в коротком платье с оборками, а слуга Яша - весь такой франт, в жилете и с сигарой в зубах, танцуют бачату под зажигательную музыку. Правда, к чему эта сцена, я так и не поняла. Но сам танец понравился. Вспомнился Остап Бендер с его мечтами о Рио-де Жанейро. О, Рио-Рио, о мама миа, подожди, я прибуду на днях! Но все это, как говорится, из другой оперы.

На улице только что прошел дождь. Какие красивые тучи на закате!
Мы обсуждаем спектакль, уже сидя в машине. Да, каждый имеет право на свое мнение. И режиссер спектакля, в том числе.
Но хотелось бы, чтобы свое мнение у режиссера было не за наш счет. Хорошо, хоть билеты по цене как в кино, а не как в партере Московского театра. Это радует. Есть все же и положительные моменты.

Мы встречаемся на милонге. Ещё утром в телефонном режиме обсудили наш уход со спектакля. Пишешь? Да, пишу.
Мы скоро едем в Москву. Я тоже хочу. Походить-побродить по городу, сходит в театр. Ты ещё хочешь в театр после вчерашнего? Желание не отбило? Нет.

Дело не в театре. Дело в индивидуальном режиссерском видении. А тут Московский академический театр имени Пушкина все-таки.

Когда-то давно я почти пол-лета провела в Москве.