Приехав вчера из прикладных полей, сегодня вернулась в качестве досуга к недавно изданной книжке гравюр Соломона Юдовина, подготовленной Валерием Дымшицем и Софией Дубровской.
Соломон Юдовин — советский график, меня привлёкший своими гравюрами с еврейскими орнаментами. Но помимо этого у него есть ещё иллюстрации советской литературы, досоветской классики, колхозно-пролетарские картинки советской повседневности — и быта еврейских местечек. Ради последнего, по словам самого художника, ему и захотелось «заговорить» на языке изобразительного искусства — чтобы рассказать о маленькой жизни маленьких людей, до которых в годы его дореволюционной юности никому в лучшем случае не было дела (а какое дело было в худшем — мы знаем). Меня, конечно, трогает ещё то, что многие эти гравюры он делал по мотивам собственных фотографий: долгое время ездил с Семёном Ан-ским в этнографические экспедиции. Почти коллега — мимо таких биографий всегда сложно пройти.
Особенно интересно, как Юдовин сам пишет о предмете своего этнографического и художественного интереса. В 1940 году в предисловии к неизданному сборнику еврейских народных орнаментов он с большой нежностью говорит о мастерах-художниках из своего родного местечка:
каждый раз перелистывая папки зарисовок народных орнаментов, я снова переживаю волнения детских лет и мысленно снова общаюсь с мастерами народного творчества, и каждый раз мною овладевает желание воплотить эти орнаменты в любимом мною материале гравюры, и мне в это время кажется, что я продолжаю искусство этих замечательных художников и становлюсь звеном в цепи мастеров народного творчества.
В. Дымшиц отмечает здесь следы метафоры о «золотой цепи», которой в иудейской риторике принято описывать передаваемую традицию.
Но в другом тексте о своём творческом пути (1941) Юдовин вдруг огорошивает заявлением, что безобразие — самая неотъемлемая черта местечка в сути его, и что изображать он хочет это всё чуть ли не ради обличения:
Так что я думаю, что это [изобразить жизнь местечек] получилось бы интересно. <…> И это не экзотические вещи для меня, это не с точки зрения такого художника, который грузин или евреев в виде гротеска изображает с определенными носами. Для меня это не гротеск. Не в этом сущность, а в том экономическом и, я бы сказал, духовном безобразии, в котором жили люди.
Не должно такое удивлять, если умеешь смотреть на год написания текста, но я рискую предположить, что Юдовин ни в своей нежности, ни в своей коммунистической обличительности не лукавит: глядя на его биографию (не самую ещё зубастую, для человека его происхождения и амбиций), по-человечески всё понять можно. И, выученная не додумывать, что там живые или исторические люди думали на-самом-деле, удивляюсь только тому, как в речи сплетаются любовь и отвращение к одному и тому же — на фоне предполагаемой всё-же-искренности испытывавшего их автора. Это для меня всё не про дискурсы и власть, а про противоречивую человеческую натуру, и потому красиво.
С каким-то почти трепетом вот Юдовин пишет о стариках в синагогах (а ведь из деревянной резьбы в синагогах и начался его интерес к орнаменту!):
Когда я заглянул в старую синагогу, то там сидело несколько человек, кучка старых стариков, и изучала Талмуд. <…> И вот я сидел в синагоге и слышал, как старик рассказывает: /легенды о рабби Рабба бар Бар Хана и фантастической птице Зиз/.
Ну, не важны все эти рассказы, а важно то, что один старик ко мне повернулся и говорит:
— Вот это, — говорит, — последняя горсточка, больше нет.
Абзацем ниже Юдовин едко скажет о тех же стариках:
Уже нет этих евреев, которые сидят около печки в синагоге и разбирают мировую политику, в то время как дети умирают от голода дома; а он сидит в синагоге, разбирает мировую политику, сколько у Ротшильда денег, например, может быть.
Заключений я не делаю, потому что и не умею, и не хочу. Просто дивлюсь себе тихонько.
Юдовин. Гравюры. — Jaromir Hladik Press, 2026. — 132 с., ил.
1 — «Похороны», 1926;
2 — «У окна», 1923 (ксилографии из цикла «Былое»);
3 — «Волк, схвативший козлёнка» (1941)