🛡️ Полевая рефлексия о дегуманизации похожего Другого

Недавний разговор с коллегой вернул мне мысль, давно у меня варящуюся, но почему-то до сих пор не вылупившуюся в пост.

В работе с группами, которые в обществе маргинализуются и конвенциональное взаимодействие с которыми — его отсутствие (глубокое civil inattention, в лучшем случае), самое сложное — встречать людей, похожих на себя.

Сложное с точки зрения специфики полевой работы. Впервые встретила эту мысль в книжке Анны Клепиковой «Наверно я дурак». Там автор описывает свой опыт волонтёрской работы сначала с детьми с особенностями развития в детском доме-интернате. Потом — во взрослом ПНИ. Во взрослом ПНИ автору доводилось работать, в том числе телесно взаимодействовать, со взрослыми подопечными — например, мыть их. К удивлению и героя-антрополога, и меня как читателя, взаимодействовать с ровесниками-мужчинами исследовательнице оказалось проще, чем с ровесницами-девушками. От мужчин и мужской телесности можно отстраниться как от чего-то чужого и в некотором смысле инобытного. Слишком тяжело оказалось наблюдать радикальную непохожесть на себя человека, который, казалось бы, должен быть максимально на тебя похож: и возрастом, и гендером, и внешностью, и — в телесном контексте — проявлениями сексуальности. Клепикова описывает и тяжёлые чувства, которые вызывали ассоциации постоянного сравнивания себя со своей подопечной — как бы объединившие исходное, автоматическое, невольное отвращение к «больной» девушке, — и появившееся из-за пугавшего сходства отвращение к самой себе.

Однажды в поле я встретила девушку, младше меня на 5 лет, которую могла бы назвать погранично бездомной: она не живёт на улице и никогда не жила, – но имеет большие шансы там оказаться, а текущая жизненная ситуация её очень нестабильна и сильно зависит от режимов запойности отца и других не менее небезопасных мужчин матери. Я брала биографическое интервью, которое у ровесников мне часто брать проще: беседа становится более неформальной, никто никого ничему не поучает (как иногда бывает в силу возрастной, например, разницы), есть много общих мемов и точек коммуникативного соприкосновения.

Но в ходе интервью я заметила, что тó в нарративе моего информанта, что обычно вызывает у меня сострадание, — в разговоре с девушкой-ровесницей неожиданно вызывает раздражение. Я справляюсь с тем, чтобы не выпячивать эмоциональные реакции в работе, и отстраняться от них в ведении интервью. Но внутренние переживания обусловливают самые тонкие витки будущего анализа, не рефлексировать их нельзя — и я попробовала.

Раздражало меня многое:

▫️ приоритеты: девушка ежемесячно тратит большие суммы на то, чтобы купить психофарму, вместо того, чтобы снять хостел для себя и матери хотя бы на неделю;

▫️ нестрессоустойчивость: девушка нигде не работает и ушла с последней работы от раздражения на работодателя и клиентов; отсутствие заработка сильно усугубляет её положение;

▫️ взгляды: девушка резко высказывалась по разным социальным проблемам, определяя это как феминизм и левый дух;

▫️ многое другое по мелочи: неопрятность, внешний вид, стиль одежды, причёска, жесты и проч.

При том я не то чтобы неспособна сопереживать людям на психофарме: сама на ней долго сидела. С работы, окромя которой у меня ничего не было, я тоже уходила — из гордости. Взгляды у меня с этой девушкой в целом схожие, но я ж книжки читала — значит, у меня они более обоснованные и серьёзные, логично? А одеждой, причёской и прочим мы, честно сказать, вообще почти не отличались. Только у меня всё оказалось со знаком плюс, а у неё — со знаком минус.

Рефлексия над собственым раздражением меня поразила и пристыдила. Автоматические чувства, оказалось, противоречат разным этическим и базово гуманистическим установкам, которые я вообще-то разделяю. Допустим, отстраниться от них и преодолеть усилием воли реально. А чтобы сделать так, чтобы они и не возникали, надо как будто разобраться с генезисом.