Горло и вопль по начертанию схожи, содержат друг друга, как по расчёту супруги. Разлучившись, тоску каждый гнет от угла. Повседневности шаг линзой их замыкает, и сладко от вспышки нёбу.
Так воды вспоминается цвет, металлический шов у рва, глубина, расслоенная с гладью. К ней идёшь, сочиняя, как солнцу состряпать жабры. Как удильщику навязать его фонарём на ус.
Солнце – белый зверек, ластёна, ловкач, где целует – цветёт удивлённость.
В поле скорой весны убывает усердие, с которым снег умещался во всëм, и кочует бороздами благости меньший холод, и мы говорим: “тепло”.
Здесь, под снегом, уже поспевает цветок убожества с двойчатыми лепестками: долготерпение-лезвие, молчание-умолчание, голод-пост, и утерянными, о которых, если и значилось, больше не вспоминают.
А цветок праведности, видел его? Видел цветы оправданий, восторгов, видел соцветия гомонящие ожиданием изменений, бывало целое дерево клонится в завязях робких надежд, попеременно украшенное ртами бури, паразитами ли, истинными ли плодами.
И мимо идешь, и когда навстречу – мимо идёшь.
В дикость дня заворачиваясь, как в фокус, дном себя держишь, под некой толщей иного, формой, медленно из себя убывающей, так идешь.
Мимо цветов, но не мимо цвета.
Было, плоскостью он обнажался от облака – жаберной крышки, сквозь болезные дёсна леса, свят и голоден безответно, и ранил любой сосуд. Прямоты безупречность избавив от признаков скорости, за зиму он изобрел из ветви скелет крыла, тем и горлу выковал рык.