На Станции очень тихо, а саму платформу окружает такой густой туман, что ничего не видно дальше пятачка, освященного фонарем. Здесь мир поворачивается ко мне какой-то обволакивающей ощупью, убирает в закрома все, что можно увидеть, обнюхать или услышать. Время остается только в интервалах между облачками пара, вырывающимися изо рта. А еще ветер, совершенно беззвучный и очень сильный, норовящий спихнуть меня на невидимые в тумане рельсы. Единственное относительно теплое и безветренное место здесь это деревянная скамейка, на которой я сижу и жду прибытия Поезда.

Впрочем, о Скамейке можно смело думать и писать ее с заглавной буквы. Туда же и все остальное — Фонарь, Насыпь, Ветер, Рельсы. Поезд. Все это существует здесь в единственном числе, невозможно перепутать, например, эту Станцию с какой-либо другой, потому что другой тут просто нет.

Поезд обычно приезжает на рассвете, когда туман рассеивается, и я начинаю, в лучшем случае, видеть что-либо дальше своих трясущихся пальцев. Рассвет на Станции своенравен, я не могу сказать, когда он наступит. И наступит ли в этот раз вообще или я обнаружу себя на каком-нибудь местном Существе, ловко прикинувшимся Станцией и тогда мне придется сделать еще один крюк пешком, внимательно вглядываясь в номера и причудливые узоры на вешках и указателях. Чтобы на этот раз прийти точно на Станцию и ждать до рассвета.

Впрочем, вставший на дорогу к Пристани, не может свернуть на полпути. Так говорят на самой Пристани, да и я уже не раз проделывал этот путь, но снова и снова, когда я оказываюсь здесь, на Станции и жду Поезд, я перестаю верить в неизбежность прибытия. Сомнения, как голодные пестрые кошки, вьются около моего рюкзака с мечтами, песнями, амулетами и термосом с отваром из Злых Кореньев. Мне нечего дать этим кошкам, каждый раз для них мой рюкзак пуст. У меня нет того, чего они ждут. Никаких доводов, никаких вопросов и ответов: я вышел в Путь и двигаюсь внутри него.

И только вчера, когда я вновь побрел к Пристани, я взял с собой единственную мысль — записать этот путь. А еще, конечно, взял блокнот и карандаш. И вот теперь кошки пытаются ее схрумкать, эту мысль, пока карандаш дрожит в моих озябших пальцах, завернутых в черные вязаные митенки.

Я издалека узнаю эти голодные голоса:

-Это бесполезно и никому не нужно!

-Кем ты себя возомнил, тебе все равно никто не поверит.

-Пристани не существует, ты все себе выдумал.

-Возвращайся обратно, прекращай...

Я уже пробовал соревноваться с ними в красноречии, пробовал убегать от них и однажды чуть не споткнулся и не ухнул с платформы вниз. На Пристани, кстати, поговаривают, что до прибытия Поезда нет там никаких путей вовсе, и если ухнуть с платформы, можно лететь долго-долго посреди Ничего и неизвестно, возможно ли там хотя бы умереть.

Три пути тому назад, точно так же сидя на Станции, я обнаружил, что самое эффективное средство от таких внутренних голосов здесь — это звук. Поэтому я прекратил что-либо писать, открыл рот и запел. Без слов, хрипло, гортанно, надрывно, так, что вряд ли я смогу это сейчас повторить.

Звук застревал в тумане, рассеивал мглу, и вот, наконец, я вытянул руку и увидел слой тумана за своими пальцами, посмотрел вниз и увидел серо-зеленую траву, пробившуюся между бетонных плит. Я пошел к краю платформы и шагнул с нее.

Нога уперлась в подножку, я забрался вверх, и двери Поезда с глухим стуком захлопнулись за спиной. Зайдя в коридор поезда, я вдохнул пыли и закашлялся, и, наверное, только тогда осознал, что позволил себе этот глубокий вдох лишь взобравшись сюда. Теперь оставалось только одно волнение — шлюзы Пристани. Впустят ли меня на этот раз внутрь и смогу ли я вернуться оттуда, если впустят? Я не могу сказать, что меня волновало больше. Но главное — я оседлал Поезд. На радостях я прошел в ближайшее купе, взобрался на верхнюю полку, и, положив рюкзак под голову, забылся мертвым сном.

[22 февраля 2016]