...остался совсем один. Темнота казалась почти осязаемой, шершавой и горячей, словно кошачий язык. Горькая, как отвар полыни, она медленно наливалась в меня, но не могла наполнить меня до краев. Моя душа превратилась в огромную нелепую чашку, с дыркой сбоку.

- Так не бывает. Не бывает чашек с дыркой сбоку, - твердил я вслух, чтобы не раствориться в этом горьком вареве. Я хотел забраться на полку, поджать под себя ноги и уткнуться носом в колени.
Но забираться было некуда, и тела своего я не чувствовал.
- Бывают чашки с отколотым краем. С отколотой ручкой. С вылетевшим дном, в конце концов! - я упрямо продолжал торговаться с темнотой, а она продолжала облизывать меня своим шершавым языком и разбавлять мою кровь своей полынной горечью. Кости наливались этим горьким жаром, меня знобило и лихорадило. Сводило зубы.

- Не бывает, не может быть чашки с дыркой в боку! У чашки нет боков! - вскричал я, пытаясь перебить озноб и ломоту в костях.
- Не ори ты так, - проскрипел кто-то рядом. - Есть бока, нет боков - какое тебе до этого дело?

Незнакомец чиркнул спичкой, зажег свечу-таблетку, ловко выщелкнул ее большим и указательным пальцами внутрь коробочки. Теплый оранжевый свет, замерцавший внутри, превратил невзрачную коробочку в карманный фонарик, внутри которого по-прежнему горела свечка. Чертовщина.

«Откуда ты только взялся», - подумал я, и удивление сменилось досадой, - «Ты что, с самого начала все подслушивал?!»

Толстый рыжий дядька, одетый в спецовку путейца, светил мне фонарем прямо в лицо, но мне почему-то не хотелось щуриться.
Я хотел взглянуть ему в глаза и застыл. На этом одутловатом лице заядлого пропойцы с мясистым рыхлым носом, пухлыми губами и обвисшими щеками глаза были буквально повсюду. Маленькие и большие, зеленые, желтые, серые, карие, голубые, они все смотрели на меня с некоторым упреком.
Я хотел моргнуть, но не смог. Через долю секунды, как мне показалось, все дополнительные глаза исчезли, на меня смотрели только два: левый карий, правый голубой.
Дядька нахмурился и опустил фонарь.
- Кто ты такой?
- Я не знаю.
- Хорошие дела, - дядька поскреб в затылке свободной левой рукой. Лучше бы я не смотрел на него: вся кисть тоже была покрыта глазами разного размера. Некоторые из них таращились на меня, не мигая, другие постоянно подмигивали, переползая с места на место…
- А куда ты идешь?
- В Пристань.
- Уже лучше. Ты знаешь, кто я такой?
- Ты Смерть?
Дядька захохотал.
- Ты что, старина, Пратчетта начитался? Я не Смерть.
- Кто ты?
- Нет, так не пойдет. Ты меня вызвал, ты и должен отвечать на этот вопрос.
- Куда вызвал?
Я ничего не понимал. Мне хотелось выть.
- Как куда? Ты вызвал меня к жизни.
- То есть, я тебя придумал?
- И да, и нет.
- Пойдем в Пристань?, - попросил я.
Рыжий покачал головой.
- Сначала ты скажешь мне, кто я.
- Хорошо. Ты — Проводник в Пристань.
- Так не пойдет.
- Почему?
- Ты делаешь это только ради себя. Мы дойдем до Пристани, ты пойдешь, куда тебе нужно, а я дальше буду болтаться здесь один? Я живой, мне может быть больно, страшно и одиноко. Ты вызвал меня к жизни, и ты так просто от меня не отмахнешься.
До меня дошло, о чем он. Мне стало страшно. Так я понял, что пока что принадлежу к миру живых. И что я должен кое-то сделать для этого странного рыжего человека, которого сам заставил быть живым.
Когда я ехал в поезде, у меня ещё был рюкзак, и там лежало много всякого. Точно были компас, спички и желтая монетка. У монетки – только одна сторона.
Я закрыл глаза и представил, как я держу в руках мешочек из черного бархата, в нем болтаются компас, спички и маленькая желтая монетка-с-одной-стороной.
Оп!
Я почувствовал, как моя правая рука сжимает мягкий бархат мешочка, открыл глаза и протянул мешочек Рыжему. Он поклонился, взял мешочек и спрятал его в карман куртки. Потом сказал:
- Пойдем, пока солнце не взошло, иначе я не смогу вести тебя.
Какое солнце? - подумал я и поднял глаза наверх. Надо мной мерцали звезды. Я почувствовал, что мои ноги намокли. Посмотрел вниз, и увидел, что мы с Рыжим стоим в траве по пояс. Мне в лицо подул ветер, и я вспомнил, что так пахнет речная пойма. Когда-то я был