он бежал всю дорогу

Отступник, Валерий Рубинчик, 1987

Мне очень понравился, такой хаотичный, затянутый, с не очень понятным сюжетом, немотивированными голыми людьми в коридорах, бессистемным чередованием ч/б и цвета, псевдовенецианскими каналами, конными такси и поездами на воздушной подушке. Ученый-ядерщик создал страшную машину, расщепляющую людей на атомы и заодно собирающую их обратно в виде клонов. Начал, конечно, с себя — и сразу запутался, кто он на самом деле ("Как будто ты раньше понимал, кто ты, какая разница, один или два"). Президентов почему-то стало пять с противоположными речами в равной степени неприятными — вероятно, чтобы можно было совершить пять покушений, милый бонус. Даже всемогущий генерал под конец засомневался, что он это он. Подружка героя нужна, только чтобы она, разгадывая кроссворд, уточнила по телефону, кто такой ренегат (=отступник). Режиссер снял довольно знаменитый белорусский готический арт-хоррор "Дикая охота короля Стаха" и, например, такое судя по всему интересное, о чем вообще не помнила.

Shoah, Клод Ланцман, 1985

Посмотрела фильм "Шоа", что тут сказать. Мне кажется, нет смысла этого не делать, если можно сделать, это какой-то минимум вообще. Если кажется, что про Холокост ничего не может быть сказано нового, кроме как это невыразимо и поэзия после него невозможна, то это, оказывается, не так. Еще операторская работа великая (Уильям Любчанский, оператор Годара и других), если бы жила в эмиграции, наверное, умерла бы от узнавания — лужи, грязь, лесные дороги, обобщенные восточно-европейские города. Оператор — как оператор некой машины, фильм и должен быть девятичасовой махиной, чтобы хоть немного передать машинерию уничтожения (не то чтобы он была идеально собрана, но однажды заведенное сложно остановить: например, улучшение условий жизни в концлагере только ускоряет смерть — приходится отправлять в газовые камеры здоровых, новые эшелоны у порога). И она же должна разрушить автоматизм восприятия: человек способен читать вслух и думать о другом, смотреть и не видеть, но все отпечатывается на лице — поэтому камера подходит так близко, в архивных кадрах потребности нет. Документальное кино не бывает объективным, но можно так поставить рамку кадра, чтобы невозможно было не думать, что осталось за ее пределами. Время нелинейно в этих девяти с половиной часах, как та одна минута, которую парикмахер стрижет свою семью перед тем, как пустят газ, и не говорит, что их ждет, потому что иначе от минуты останется еще меньше.

Заодно еще два фильма Аки Каурисмяки из так называемой пролетарской трилогии, чтобы вынуть из головы:

Ариэль, 1988

Странное ощущение свежести — все то же самое, но совсем другое, и актера раньше не видели. Если можно обнадежить человека, наверное, это будет что-то вроде: "Еще ничего не поздно". Аки Каурисмяки как будто постоянно говорит именно это. Умирая, можно разгадать, как опускается крыша у кадиллака (зачем в Финляндии машина с открытым верхом? так себя, видимо, чувствуют герои). Главное, не успеть сделать зла. Здесь приходится взять в руки пистолет, но я раз десять перематывала и так и не увидела, вошли ли пули в тела обидчиков, слышны только выстрелы.


Девушка со спичечной фабрики, 1990

Тут, правда, совсем уж безнадежно, тень удовольствия мелькает на лице героини, только когда она достает пузырек крысиного яда. Одна спичка может сгореть за секунду, а может поджечь город. Первое слово (не считая телевизора, там тоже невыносимо) произносится на двадцатой минуте: "Шлюха". На самом деле, та же улыбка, но более робкая появляется в предвкушении долгожданного свидания — столько всего в ней, страшно подумать. Она отдает всю себя, а ей — кусок белого хлеба с тремя кружками помидора, даже бутербродом не назовешь. Фильм еще такой короткий, как будто масло убрали, которое могло бы смягчить.

что-то я все забыла, про что хотела написать, попробую для эксперимента просто какие-то запомнившиеся штуки вспомнить:

Berlin–Alexanderplatz, Пиль Ютци, 1931

Экранизация романа при участии самого писателя. Почему-то растрогало, что, когда герой теряет руку, очень видно, как актер ее прячет под одеждой. Недавно заметила, что сложно стало читать художественную литературу — автор засовывает то, что ему хочется произнести, в голову персонажа, как будто он существует, — а актеры это хотя бы реальные живые люди, в старых фильмах это может быть даже важнее качеств картины в целом. Еще милый момент: когда героиню насилуют в лесу, мимо марширует группа молодежи с песней "Мы идем в поход, всегда вперед".


Kuei-mei, a Woman, Чжан И, 1985

Женщина как череда голых коленок за мытьем полов. Наводнение еще очень красивое и будничное: поставили кровати друг на друга, провели ночь в обнимку с детьми — а потом опять вытирать пол. В конце еще умирающей от рака женщине на секунду показали, как ее жизнь могла бы сложиться по-другому (через случайную весточку от возлюбленного юности) — больше ничего и не нужно.


Длинный день, Рафаил Гольдин, 1961

Пятидесятнический по сюжету — строительство ГЭС, большая работа, самопожертвование ради общественных интересов — и цветам, но оттепельное по работе с камерой и отношению к человеку. Огромные машины, высоченные краны, глубокие карьеры, свалки арматуры — все это отражения его внутреннего мира, любовных и экзистенциальных терзаний. Апофеоз — когда на кадр с шестеренками накладывается крупный план лица героя, и мы перемещаемся в его воспоминание-флешбек.

пока так

Easy Living, Митчелл Лейзен, 1937

Отвязная скрюболл-комедия о том, что каждая уважающая себя молодая женщина должна быть способна обрушить фондовый рынок одним движением брови. Очень плотный фильм — по сценарию (Престона Стерджеса, он потом снимет Sullivan's Travels на чуть похожую тему), архитектуре кадра, просто архитектуре — номер в гостинице оснащен бассейном со скульптурами и конем-тренажером. Разговоры вообще пулеметные, сцена в ресторане-автомате (бросаешь монетку и открывается шкаф с блюдом) достойна отдельной короткометражки, люди падают, не жалея задниц. За всем этим можно не заметить будто бы основной посыл: бывают богатые и бывают бедные, временные флуктуации ничего не меняют. Чтобы понять, кто ты, нужно просто, чтобы на голову с неба свалилась норковая шуба. Удивительно думать, что это настоящий 37-й год: откуда-то камеры наблюдения в кафе и мнимая беззаботность.

Anything That Moves, Алекс Филлипс, 2025

Не знаю в точности, что про это думать, по крайней мере что-то новенькое. Про горизонтальную взаимовырочку в современном мире пуританского порока. Вдруг вы не узнали бы про фильм, в котором велосипедист в трико оказывает сексуальные услуги через приложение для доставки еды не столько ради денег, сколько по зову сердца, а параллельно происходят жестокие убийства, причем в теле жертв находят доллары, на которых в стиле средневековых гравюр нарисованы пенисы. Название довольно точно передает содержание, при этом пленочная зернистость изображения иногда выглядит неприличней обнаженных тел. Плюс странный интерес к языку, много шуток и неологизмов, как будто сегодня человек только родился и открыл глаза странному миру (есть и сцена со слепой, мастурбирующей по запаху). Я заказал через SnaXXX пончики, потому что я коп, хахаха. Курить вредно, но покойник любил курить, так что пусть сегодня каждый выкурит за него сигаретку. Дико и временами смешно, на всякий случай сообщаю.