вот вроде бы дарк-роман, а вроде бы я реву.

Он снес один ящик, потом другой. Дад работал где-то за домом, так что Леон его совсем не видел. Пару раз он встречал рабочих, которые наконец потянулись на сборы урожая, и приветствовал их кивком, совсем как важный взрослый. Кто-то ему отвечал, кто-то нет. Он торопливо приволок к Даду все три ящика и тихонько нашел его на террасе, когда тот курил.

Дад смерил мальчишку взглядом, затянулся. Дым от сигарет, вонючий и сизый, окутал его загорелое, смуглое лицо, и карие светлые глаза затлели в нем, как угольки. Он откинул назад темно-каштановые волосы, с улыбкой сказав:

— Там в сарае возьми еще три ящика. Я хочу, чтобы ты наполнил их доверху, но будь очень осторожен. Если хоть один персик мне помнешь…

Леон насупился и кивнул, понурившись. Он сглотнул, не решаясь спросить воды, хотя пить хотелось очень, и поплелся куда велели.

Он работал так еще два с половиной часа. Горло драло, будто он заболел, а по лбу и щекам катился соленый пот, из-за которого круги под мышками еще четче проступили на его рубашке. Он заметил вдали одного из рабочих, смуглого старого Сэма в его соломенной шляпе, и то, как он пьет из большой стеклянной бутыли. Леон облизнул губы и сделал фантомный глоток, так что дернулось его горло. Пойти к Сэму и попросить воды ему было и страшно, и стыдно. Страшно — потому что Дад мог заметить. Стыдно — потому что это была не его вода, и он всех стеснялся. Смутившись, Леон утер по со лба рукавом и продолжил сборы, и ближе к полудню притащился, еле передвигая ноги, на ферму, и по очереди приволок все три ящика, поставив их в прохладную тень.

Дада он обнаружил под капотом своего любимого пикапа. Мужчина рылся там с видом знатока, хотя, судя по всему, мало что понимал в ремонте машин.

Леон робко подошел к нему сбоку и тихо заговорил:

— Дя… — он кашлянул. — Дядя. Я… я все сделал.

Дад продолжил ковыряться там, под багровым капотом, совершенно не интересуясь мальчишкой. Он только громко шмыгнул носом и что-то проворчал.

Леон запнулся и постоял еще немного, куда более робко, чем прежде, спросив:

— Я могу зайти в дом и попить воды?

Прошло пару минут; затем еще две или три. Леон перемялся с ноги на ногу, ковыряя занозу в большом пальце и сжимая под мышкой садовые перчатки, и побледнел, когда услышал:

— Нет.

Просто нет и все. Леон задался вопросом, а когда он сможет попить и отдохнуть, ну хотя бы просто попить, ладно уж там, до вечера об отдыхе у Дада можно было не мечтать — но никогда прежде дядя не морил его жаждой, никогда ему не было так худо. Он в замешательстве отошел, обиженный и разочарованный, не смея показать ни одного из этих чувств. Другой мальчишка, может, расплакался бы, все же Леону было только восемь — а он лишь слегка выпятил нижнюю губу и стерпел, хотя горло уже раздирало жаждой, а во рту было сухо, как в пустыне. Он не знал, что ему делать дальше, ведь дядя ничего ему не говорил, и отошел было в тень к персикам, когда услышал, как ему бросили вслед:

— В сарае есть еще три ящика. Что делать дальше, ты знаешь.