В одну холодную ночь, на исходе месяца, она проснулась, не в силах согреться даже в своих одеялах. Холод шёл не снаружи. Он медленно сочился изнутри. Она приложила к груди ладонь, но впервые больно и страшно было не за себя, и не за Сойку даже.
— Джек, — позвала она, сослепу скользя взглядом по комнате. — Джек, ты здесь?
Она не сразу сообразила, что вон та грузная тень в углу, нелепо скорчившаяся в кресле, это он. А когда поняла, внутри завязался такой силы узел, что дышать стало сложно.
Спустив босые ноги на холодные доски, Дакота съёжилась. Ступни закололо тысячами игл, и стало больно: давно она сама не ходила. Но боль эта понравилась ей и напомнила, что она была ещё жива. Обняв себя поперёк живота и горбясь, Дакота дошла до Джека и слабо коснулась его руки. Он уснул, видно, крепко; она не видела ни носа его, ни губ, скрытых под воротником джемпера — только закрытые глаза и расслабленные, густые тёмные брови. Тогда Дакота положила руки ему на грудь и потрепала.
— Джек…
Он очнулся тут же и вздрогнул всем телом. Дакоте показалось, под руками её тотчас ожил большой и замёрзший, страшно одинокий зверь.
— Ты что, — прошептал он и вскочил, обняв её за локти. — Что ты босиком?! Что случилось, где бол…
Дакоте стало горько. Договорить он не успел. Болело в ней всегда только сердце, тянущее, словно в груди пробили дыру. Но горечь была не за себя, а за человека, который ютился, такой большой, в этом кресле, и не спал толком, и не отдыхал, и похудел, и был каким-то измотанным и боязливым, а днём всё делал для неё и по хозяйству тоже, и не жаловался, и так, наверное, от всего этого устал. Она припомнила Джека на поле, весёлого и улыбчивого, с ямочками на щеках, и в глазах его горело пламя — он был и правда Разжёг Огонь. А теперь?
— Ляг, пожалуйста, со мной, — попросила она и потянула его к кровати. Он не сразу понял, чего она хочет, устало моргая. — Так зябко, ты замёрз.
— Ой, нет, — он помотал головой и потупился. — Всё в порядке, мне и тут хор…
— Я замёрзла, — и бровью не поведя, спокойно солгала Дакота.
Джек спохватился, быстро уложил её обратно и накрыл, подоткнув одеяло; потрогал лоб — не болеет ли? Дакоте вдруг стало смешно. Такой крепкий и сильный, а кудахчет над ней, как наседка над цыплёнком. Она улыбнулась и поймала его за руку.
— Ложись вот сюда, — сказала она. — Что ты спишь в этом кресле, как неприкаянный.
— Там удобно…
— Тогда давай лучше я там посплю, раз удобно.

СОЙКА, УЛЕТАЙ 🪶