Подумал, что пока самый сильный альбом года выпустил... Замай.

Что определяет силу высказывания сегодня, в момент кризиса высказываний? Не саунд, не то, насколько эджи у тебя продакшн, насколько быстрее других ты схватил очередной тренд с полки глобалистского супермаркета. А прямота твоего высказывания, доходящего до абсурда, кринжа, стыда. Та прямота, из-за которой от тебя могут отвернуться все, которая граничит со святой глупостью.

Замай выпустил именно такой, прямой до неловкости альбом: весь альбом он просто на разные лады говнит рэпера френдли тага, который однажды, как эскашник, ломился к нему за слова по адресу прописки. За это Замай почти час оскорбляет его без каких-то экивоков, без концепта, без духа времени, без стилистических игр, без поиска звучания, без метаиронии, без цели, без смысла, без идеи достучаться, спровоцировать на ответ, на полезный для цифр биф.

Это сведение личного счёта с персонифицированным антагонистом, который выражает беззаконие мира и времени, средствами музыки.

Самый близкий аналог этого альбома в его постыдной открытости — это, пожалуй, «Пути неисповедимы» Фейса. Только Фейс пошёл вполне мейнстримной войной на коллективного врага, которого ему внушила оппозиция, и поэтому, в конце концов, сошёл с ума и стал петь про то, как в лесу наступил на осу. Замай же воют с врагом личным до предела — который, представившись его поклонником, толпой разбудил беззащитных людей по адресу старой прописки.

На этом необязательном альбоме Замай, наконец, превратился в архетип — как Дон Кихот, который глупо, но так азартно и отважно бьётся с ветряными мельницами в заранее проигранной войне, в которой, по завету Летова, надо «сопротивляться до конца». Где «конец» — это полностью раскрыться, войти в раж и сорвать свои же латы, предстать перед миром как есть — беззащитным, нелепым, смешным, безумным — стариком, кричащим на облако, тем самым мужиком во дворе с палкой, бабкой, которая каждое утро звонит в ЖЭК и бормочет про этот грёбаный сугроб, изо дня в день, из месяца в месяц, даже летом. Здесь Замай, искавший что-то важное всю жизнь, наконец, встретил свою туринскую лошадь в виде френдли тага, посмотрел ей в глаза и окончательно сошёл с ума, отбросил всё земное, поставил вопрос ребром: воевать со «стадионами» и френдли тагами надо, потому что эта победа в этом мире абсолютно невозможна. А значит — только такая битва и достойна участия.

В этом своём старомодном рыцарстве Замай одержим и смешон, каким и должен быть Дон Кихот. Он отказывается принимать мир таким, каков он есть, и пытается переформатировать его под свой этический абсолют, что, конечно, ведёт его к трагическому разрыву с реальностью, к обрыву растущей пропасти между моралью времени и моралью субъекта («весь мир будет против — я прав»). Внутри своих великих иллюзий Замай блуждает по развалам империй; как одинокий рыцарь, он ходит из замка в замок, чтобы бросить вызов тиранам и освободить из их заточения Прекрасную Даму — Искусство с большой буквы, которому он со старомодным пафосом служит годами; и как Ричард III, он готов отказаться от помощи и погибнуть на этом абсурдном поле боя. И Петербург для Замая как рыцаря в изгнании — это такой же замок умирающей империи, который захватили мерзавцы. Этот странный альбом, который очень тяжело слушать (потому что не понимаешь, зачем), показывает — именно Замай всегда был главным героем — Дон Кихотом, а Слава КПСС всё это время был его Санчо Пансой, сайдкиком, а никак не наоборот — циничным, прагматичным и телесным, максимально земным. КПСС эксплуатирует рациональный мир, а Замай пытается жить в нём средневековым мифом, вопреки тому, что мир против.

И пока все искали способы красиво говорить или многозначительно молчать, Замай просто разорвал контракт с реальностью, надел таз как шлем Мамбрина, делающий его неуязвимым, и начал свой святой крестовый поход, который, увы и к счастью, не заметит никто.