Проблема дисса Нойза* на Гуфа — он мешает личное и политическое в одну кучу и устанавливает между ними ложную причинно-следственную связь: Гуф — конформист и тайный поэт-пропагандист режима, а ещё он мажор, наркоман и неудачник, который читает не про беспредел снаружи, а про беспредел внутри, и всё это звенья одной грёбаной цепи. Эта ложная логическая конструкция внушает, что одно — это всегда итог другого, и потому бить можно по всем болевым точкам, и что опыт полностью определяет бытие, не оставляя субъекту пространства для свободы воли. Но это не всегда так: каждая курица птица, но не каждая птица — курица.

Что ещё хуже — из этой логики исходит, что если некто не разделяет с тобой одни ценности, этим нивелируется его человеческая трагедия — наркозависимость, психические болезни, деградация личности и творчества, неустроенность личной жизни, общая потерянность и одиночество. А значит, этот некто как бы вычёркивается из людей.

Это напоминает то, как некоторые люди называют болезнь Ницше логическим и заслуженным итогом его афоризма про смерть Бога.

Personal is political — это известный слоган второй волны феминизма и студенческого движения 1960-х годов, призывающий переосмыслить то, что считалось политическим, и включить туда весь спектр социальных взаимоотношений, чтобы рассмотреть их как продолжение политики. Но у него есть и другой смысл: увидеть личный опыт другого как коллективный опыт, если это боль — как коллективную боль, а не брезговать ей.

Капаться по больницам и переживать личные драмы — тяжело, и Нойз сам мог бы вспомнить свой версус-баттл с Гарри Топором и первое интервью Дудю о нём. Попытка сравнивать экзистенциальные кошмары с кошмарами социальными («у тебя депрессия, а где-то дети голодают») всегда манипулятивна — у каждого человека свой ад. Тяжело быть и зависимым, и в ремиссии, тяжело жить и в России, и в иммиграции, иногда тяжело вообще быть, — не то, что быть человеком, а уж тем более — достойным, не продающим себя и не переходящим на личности.

Всё это не оправдывает любые поступки Гуфа и его позицию (если она в чьих-то глазах нуждается в оправдании), но является призывом расцепить, наконец, личное и политическое во избежание манипуляций, или хотя бы перестать стигматизировать свойства личности и детерминировать через их призму любые плохие поступки, а также преуменьшать личные трагедии на фоне исторического масштаба.

Высшая форма поединка чести — сражаться с идеями, а не с личностями, которые в силу обстоятельств являются их временными носителями. И высшая форма победы — это победа идеологическая, идейная. А когда наркомания или проблемы с исполнительной функцией головного мозга твоего врага отнимает у тебя триумф идейной победы над ним — это, на самом деле, твоё поражение. Джейк Пол не победил Тайсона, его победило время. Нойз «за всё хорошее» не победил Гуфа «собянинскую подстилку» — Гуфа победила Айза, г-н и выученная беспомощность.

Одно дело — злорадствовать над слезами Красовского, разводом Стаса Ай Как Просто, раком Симоньян и комой Кеосаяна, смеяться над «негром» Лимонова и прыжком Просвирнина, считая их личные поражения крахом их идей или их следствием. По-человечески, на фоне личных трагедий, это может быть объяснимо. Но достойно ли? Редуцировать собственную эмпатию — опасная дорожка, последствия её для собственной личности могут быть катастрофичны, особенно, когда ты строишь идентичность на своей чувствительности (см. исходник фразы «Я такой чувствительный, я могу расплакаться»). Другое — закрыть на это глаза и обезглавить идеи силой превосходящего аргумента. Третье — доступное совсем немногим, кто претендует на роль воина слова — обратить врагов в свою веру.

И пока автор «гимна понаехавших провинциалов» искренне не заплачет над судьбой автора собянинского гимна «Москва», победа не засчитана.
____

* признан в РФ иноагентом.