Политическое измерение пепе шнейне вотафо (кх кх).

Есть такой очень странный новый видеоформат, когда к возрастным прохожим, нищим, сумасшедшим подходят на улицах и молча, без каких-либо комментариев начинают показывать им распечатанный брейнрот — прямо полностью бессмысленный метаироничный пост-интернет слоп на листочке а4. Реакция обычно очень яркая: почти никто не проходит вайб чек, обычно люди прямо искренне сердятся, ругаются, чуть ли не в драку лезут.

Причем это раздражение — какого-то онтологического уровня: как будто люди инстинктивно сердятся на сам факт надругательства над реальностью, смыслом, логосом, пытаются криком и гневом вернуть низвергнутый порядок вещей, утвердить закон, который попрали.

И ты сначала смеёшься над этим всем, а потом понимаешь, что такое поведение по-своему логично: мы не разговариваем в жизни так, как в интернете, а когда пытаемся — имеем шанс быть минимум непонятым, максимум отвергнутым, при каких-то обстоятельствах даже убитым. И когда мы вытягиваем некие образы — языковые, визуальные, — из этого странного, онейрического веб-пространства в реальный мир, это тоже может иметь очень тяжёлые последствия. Вытащенные из алогичного коллективного сновидения, которым и является интернет, в реальную жизнь, мемы начинают работать как шибболеты — «речевые пароли», разделяющие людей на своих и чужих. Только «в реале» это разделение опасно.

Пепе шнейне вотафа кхекхе — это на самом деле и есть такой нишевый субкультурный шибболет, отделяющий мир онлайна и оффлайна. Тех, кто живёт в соцсетях от тех, кто смотрит на экран через лупу и получает распечатки телеграм-каналов в картонных лохматых папках с тиснением «ДЕЛО №». Красная тряпка, натянутая над бездной между поколениями.

Проблема пепе шнейне в том, что конструктивно в него было заложено противоречие: мем был порождён для его успешной капитализации — напомнить о Ганвесте, продать футболки, монетизировать эту воронку внимания. Но для этого на каждом этапе приходилось его всё больше масштабировать и выводить всё ближе и ближе к «реалу»: сначала в корпоративные SMM-мемы, потом на газпромовские ютуб-шоу, в речь вроде бы серьёзных и неглупых людей, пришедших обсудить темку в ночную «Кофеманию» и вдруг начинающих шутить про пепе шнейне.

В итоге, вырвавшись в оффлайн, он стал таким вот раздражающим брейнротом, за который человеку другой культуры хочется «спросить». Потому что неизвестно, что такое шнейне — может, человек тебя сейчас послал, а ты не понял. Но суть этой шутки как раз в том, что пояснить её никак нельзя, как нельзя нормально пересказать увлекательный сон, её можно только прочувствовать. И из-за этой её онтологической природы и сгущается пространство потенциального конфликта. Материализация в реальном мире таких объектов вводит в ступор, из которого только два выхода: бей или беги, но бежать ведь нельзя — позади Москва. При этом формально предъявить за попранный закон и поруганный логос невозможно (пепе шнейне — семиотическая чёрная дыра, пожирающая смысл), поэтому приходится искать знакомые вещи — пропаганда итд.

Поэтому таким адекватным в этом странном мире казался Джокер грёбанный циник, которого человек закона однажды спросил, почему он странно улыбается, а тот ответил: я придумал шутку, но ты же её всё равно не поймёшь.