Есть только одно «Время колокольчиков», и оно — не Букера

Когда-то лингвист Роман Якобсон ввёл термин шифтер — слово-хамелеон, значение которого зависит от того, кто, где и когда его произносит. Пустой знак в мире языка, который заполняется смыслом только в конкретной ситуации речи. Например, когда я говорю «я», «я» — это я, а когда ты говоришь «я», «я» — это ты.

Использование шифтеров, но не лингвистических, а смысловых, идеологических — основной приём Букера. В тизере альбома с серьёзным лицом на фоне революционной толпы он произносит слово «герань» — и этим как бы вставляет пустой знак в заряженный контекст, в котором «герань» это и растение, и БПЛА-камикадзе, и всё что угодно. Это спасает его от любой необходимости прямого высказывания: Букер как бы двигает перед слушателем пустые стаканчики, заставляя его верить, что под ними — смысл, но когда его ловят за руку — стаканчики пустые, состав преступления отсутствует. По такой же модели функционируют «протесты» Фёдора: прокуратура запретила ему материться, а он нарядил себя и коллектив в выпускников. Пригласили на тотальный диктант — а он согласился, но начал с минуты молчания по Паше Технику. Эта минута молчания — красноречивая, потому что именно этим и является каждый его трек: это молчание, пустое пространство, по которому скользят туда-сюда слова-хамелеоны, которые при попытке схватить их отбрасывают хвост, а при попытке застать врасплох — сливаются с фоном. Кстати, «Минута молчания» — это другая замечательная песня Башлачёва из его раннего, свердловского цикла, очень подходящая под описание творчества Букера.

Букер нагнетает контекст, сгущает пространство высказывания через политические отсылки и культурные коды, в котором каждое слово будет значимо. Для этого же он использует название ключевого текста русского рока, андеграунд-гимна «Время колокольчиков» 1984 года, который стал перекрёстком важнейших русских дихотомий 20 века — СССР и диссидентство, христианство и язычество, культура и андеграунд. Это языковое пространство, рождённое из разлома времён, обрушивает порядок вещей и открывает двери; то, что на Западе сделали Хаксли и Моррисон, в СССР сделали Горбачёв и Башлачёв. В своих текстах Башлачёв развернул эпическое полотно утраты Логоса и инволюции образа колокола — от созывающего весь мир, возвещающего благую весть могучего царь-колокола, языком которого говорят небеса, через раскол на колокольчики, в которых ещё теплится тайна языка, — а значит, её могут донести те, кому эти «колокольчики» (гностические «божьи искры») достались. Букер тут остроумно обыгрывает продолжение этой инволюции: сегодня колокольчик стал иконкой в интерфейсе youtube-пространства, механизмом капитализации своей «искры», на которую блогеры призывают свою паству кликать, чтобы не пропустить вселенский собор на очередной стрим. Но вместо того, чтобы сохранить и передать эту «искру искры», Букер как бы расписывается в своей беспомощности через время, в котором молчать — лучше, чем говорить, а если уж приходится говорить — то фигурами умолчания.

Как эксплуататор смыслов, Букер сам в своем роде жертва «ресурсного проклятия на сырьевом придатке»: только он паразитирует на богатой почве русской культуры и 20 века, экспроприирует и эксплуатирует её смыслы, добытые кровью и болью, и складывает из них рифмованные ребусы и каламбуры. Так он хочет убить двух зайцев: обогатить за их счёт значимость своих текстов и обезопасить себя тем, что слова не его — это просто цитаты, языковые игры.

Всё это не призыв бросаться в жернова, — но хотя бы не плодить пустоту. И вопрос о несовпадении образа с содержанием: если тексты Букера как поэта неоднозначности состоят из Оксимирона, Никонова, Славы КПСС, миллениальских мемов и рифмованных новостей в духе позднего Слимуса под именем чужого манифеста, то почему толпа в тизере стоит за Букером, а не перед ним? Калечащий вопрос об отсутствии у Букера личности, заданный Славой КПСС, сдвинул его с мёртвой точки, но пока не привёл к своим идеям.

И пока его «Время колокольчиков» — это такой предел пустоты, звон колокола без собственного языка.