Я просыпаюсь очень рано – от звука падения в соседней комнате – и встаю только через несколько минут. Когда я прихожу, мама всё так же лежит на полу. Влад спал с ней в одной комнате и тоже только проснулся, мы вместе поднимаем маму и аккуратно кладём на кровать: хотя с её весом это несложно сделать и в одиночку.

Я ложусь рядом и глажу её по плечу. На ней только пижама, поэтому очень хорошо видно, как она похудела. Я видела фотографии узников концлагерей, и мама выглядит хуже.

Сломанным, дребезжащим шёпотом она спрашивает:

– Не выспалась? Хочешь спать?

Я киваю, едва сдерживая слёзы.

– А я жить хочу. Очень.

Я тяжело сглатываю:

– Ты будешь жить.

– Я всю ночь не спала, – продолжает мама. – И весь год не ела.

Я не знаю, не слышит она меня или не верит.

По дороге в больницу она несколько раз теряет сознание. Я стараюсь не плакать при маме – откладываю это на потом.

А через две недели она ничего не вспомнит: ни о том, где ночевала, ни о дороге, ни об обмороках, ни об этом разговоре.

Но я никогда не забуду.