Книга, которая ждала своего часа 20 лет: «Жизнь человека, неудобного для себя и для многих»

​Купила я этот том мемуаров журналиста Александра Амфитеатрова ещё учась на журфаке. Два десятилетия он переезжал со мной с места на место, и вот наконец руки дошли до чтения.

​Чтение оказалось настоящим историческим расследованием. Книга объёмная, а к каждой статье — десятки и даже сотни сносок. Постоянно прыгаешь в конец тома и обратно, чтобы разобраться в реалиях конца XIX — начала XX века. Но оно того стоило: Амфитеатров находился в самом эпицентре культурной и газетной жизни эпохи.
​Вот лишь несколько ярких фрагментов и зарисовок, которые я точно унесу с собой:

​Журналист с оперным голосом. Амфитеатров был не только плодовитым литератором, но и профессиональным оперным певцом (служил, например, в Тифлисской опере). Музыка и литература в его жизни постоянно соперничали, поэтому его воспоминания — ценнейшая хроника сцены: от братьев Рубинштейн и Шаляпина до меценатов Мамонтова и Саввы Морозова.

​Драма Власа Дорошевича. Совершенно потрясла судьба этого виртуозного фельетониста. Невероятно кинематографичная история: в детстве его бросила мать-писательница (женщина суровая и роковая), и этот злой рок будто всю жизнь висел над ним. Обладая феноменальным талантом, Дорошевич всю жизнь был вынужден продавать его за гроши из-за вечных долгов.

​Нижегородские «самокаты». Самое увлекательное часто скрывается в академических сносках. Амфитеатров упоминает явления Нижегородской ярмарки, а комментаторы разъясняют реалии. Например, «самокатами» тогда называли карусели, которые крутили лошади. На ярмарке стоял такой «самокат», где по кругу выставлялись женщины лёгкого поведения, подманивая толпу. Покупатель просто манил выбранную девушку пальцем, она платила держателю карусели и сходила к клиенту. Почему-то вспомнился Петербургский экономмческий форум и пересуды о его кулуарах с эскортницами.

​Лев Толстой и перепись 1882 года. Во время знаменитой Московской переписи Толстой был одним из руководителей, а молодой Амфитеатров — счётчиком под его началом. Запомнилось наставление классика: степень интеллигентности семьи он предлагал определять просто — наличием в доме фортепиано. Есть инструмент — пишем: интеллигенты.

​Чайковский и «платонический эфебизм». Амфитеатров решительно опровергает вульгарные сплетни о композиторе, но подмечает его глубокую психологическую особенность:
​«Если под гомосексуализмом понимать лишь грубое удовлетворение чувственности, то молва, безусловно, лжива... Другое дело — гомосексуализм духовный, идеальный, платонический эфебизм. Вечно окружённый молодыми друзьями, он вечно же нежно возился с ними, привязываясь к ним и привязывая их к себе любовью более страстной, чем дружеская или родственная».
​Один из таких юных поклонников Чайковского в Тифлисе даже застрелился от горя, когда композитор уехал.

​Чехов — «великий молчальник» и история про «зелёную душу». С Чеховым Амфитеатров начинал в юмористическом журнале «Будильник», восхищался его естествоведческим умом доктора (называел его "истиным сыном Базарова") и прощал ему любую колкость. Однажды Амфитеатров прочитал Чехову своё стихотворение, где сравнил душу девушки с изумрудом. Антон Павлович тут же отрезал: «Да как с вами вообще разговаривать, если вы считаете, что у женщин душа зелёная?!» — и потом ещё это припоминал. Чехов был неразговорчив, скорее общался один на один, а в компаниях замолкал, что заставляло думать людей мало его знавших, что он кичится или гнушается общением. Бывало, находясь в обществе, писатель невпопад что-то говорил, озвучивая некую деталь, которую он в моменте обнаружил в вершащемся в его голове мире.

​В прошлом году в Ясной Поляне потрясающая экскурсовод в своём рассказе рефреном повторяла одну мысль: Толстой не родился сразу с бородой и в виде памятника, он был человеком со своими слабостями. Чтение таких мемуаров — лучший способ это почувствовать. Любые гении, вершившие историю, сначала были живыми людьми — со своими страстями, промахами и курьёзами. А памятники им воздвигли гораздо позже и совершенно другие люди.