Мы здесь, чтобы валять дурака и ковыряться в текстах.
А там — будь, что будет.
ЛС @habaznya
Post #2136
54
Турист
Турист заходит в лес.
Солнце висит между стволами,
как забытый с Нового Года шарик.
С него слезает позолота.
Тонкими лоскутами сползает на траву.
Турист ходит по ней — прошлогодней позолоте,
сквозь ботинки чувствует её остывающий нагар.
Спи спокойно, позолота
Этого дня, того года.
Там, в многоруком лесу, потрясающем доспехами первобытных книг, замурованный в прозрачный октябрь мир
ищет его, заглядывает в просветы просек.
Но лес — автономный мутант. Черепашка ниндзя.
Чешуйки стволов защищают своих от скитальцев.
И сердце стучит, на звериные тропы нанизанное.
Попробуй пробей его тёплый, застенчивый панцирь.
Лес — трансформер — распадается на сотни копий себя.
Калейдоскоп, в котором хрусталики
никогда повторно не лягут
одним и тем же привычным образом.
Турист идёт до знакомой охотничьей хижины.
Это даже уже не стихи.
Это абсолютно всё равно.
Он проживёт здесь несколько дней, пока не закончатся запасы консервов и воды,
пока не узнает невидимый ритуал,
дубовую мессу,
проткнутый соснами дуршлаг неба,
из которого на третий день пойдёт дождь.
И тогда, наконец, ты перестанешь понимать, существуешь ты или нет.
Когда турист начинает бежать по оврагу,
ему кажется, что деревья —
эволюционировавшие люди.
Они приветствуют его.
Машут ветвями.
Роняют частички смолы,
как будто брызжут слюной, увлечённо рассказывая о чём-то своём, важном.
Они хотят, чтобы он стал посланцем в тот ослепительный, прозрачный мир.
И он силится расслышать их тоже эволюционировавший голос.
Когда-нибудь мы станем такими.
Ороговевшими существами, подключёнными к корневищам.
И мы разучимся ходить.
Мир слишком маленький и хрупкий,
чтобы делать в нём большие шаги.
Но турист бежит, беспокоит почву.
Жуки, кроты, черви и змеи выползают вслед за ним, посмотреть, что стряслось.
И вдруг он понимает, что уже не бежит, а качается, сцепленный с кронами высоких сосен, а ноги его вросли в почву.
Там на просвет дня будут говорить, что он пропал без вести.
Он теперь делает свою сложную ветряную работу.
Турист начинает расти и становится выше сосен.
Превращаются руки в лопасти ветряка.
Лес не спасёт его, не закроет собой. Он один на один.
Руки вращаются в восходящем потоке, выламываются из плеч.
Мощь достигает пика, пропеллер слетает — его не удержит ось —
превращает весь лес заповедный в труху и взвесь.
И листья-страницы священных исхоженных книг
превращаются в чьи-то слепые глаза.
Кровь течёт по стволу обезглавленного ветряка.
Обессиленный турист лежит среди уничтоженных им стволов,
среди прыгающих в смятении белок,
среди сов, ухающих как боевой барабан,
среди ежей, на иголках спасающих конфетти — бездомную позолоту севшего солнца.
И когда лопасти туриста превращаются обратно в руки,
и когда его стволы превращаются обратно в ноги,
и призрачный октябрьский мир — от края до края,
и от него больше некуда деться — одно сплошное сфокусированное пространство,
тогда турист понимает с ослепительной ясностью,
с хирургической точностью,
что этот ритуал никогда не закончится.
Турист заходит в лес.
Солнце висит между стволами,
как забытый с Нового Года шарик.
С него слезает позолота.
Тонкими лоскутами сползает на траву.
Турист ходит по ней — прошлогодней позолоте,
сквозь ботинки чувствует её остывающий нагар.
Спи спокойно, позолота
Этого дня, того года.
Там, в многоруком лесу, потрясающем доспехами первобытных книг, замурованный в прозрачный октябрь мир
ищет его, заглядывает в просветы просек.
Но лес — автономный мутант. Черепашка ниндзя.
Чешуйки стволов защищают своих от скитальцев.
И сердце стучит, на звериные тропы нанизанное.
Попробуй пробей его тёплый, застенчивый панцирь.
Лес — трансформер — распадается на сотни копий себя.
Калейдоскоп, в котором хрусталики
никогда повторно не лягут
одним и тем же привычным образом.
Турист идёт до знакомой охотничьей хижины.
Это даже уже не стихи.
Это абсолютно всё равно.
Он проживёт здесь несколько дней, пока не закончатся запасы консервов и воды,
пока не узнает невидимый ритуал,
дубовую мессу,
проткнутый соснами дуршлаг неба,
из которого на третий день пойдёт дождь.
И тогда, наконец, ты перестанешь понимать, существуешь ты или нет.
Когда турист начинает бежать по оврагу,
ему кажется, что деревья —
эволюционировавшие люди.
Они приветствуют его.
Машут ветвями.
Роняют частички смолы,
как будто брызжут слюной, увлечённо рассказывая о чём-то своём, важном.
Они хотят, чтобы он стал посланцем в тот ослепительный, прозрачный мир.
И он силится расслышать их тоже эволюционировавший голос.
Когда-нибудь мы станем такими.
Ороговевшими существами, подключёнными к корневищам.
И мы разучимся ходить.
Мир слишком маленький и хрупкий,
чтобы делать в нём большие шаги.
Но турист бежит, беспокоит почву.
Жуки, кроты, черви и змеи выползают вслед за ним, посмотреть, что стряслось.
И вдруг он понимает, что уже не бежит, а качается, сцепленный с кронами высоких сосен, а ноги его вросли в почву.
Там на просвет дня будут говорить, что он пропал без вести.
Он теперь делает свою сложную ветряную работу.
Турист начинает расти и становится выше сосен.
Превращаются руки в лопасти ветряка.
Лес не спасёт его, не закроет собой. Он один на один.
Руки вращаются в восходящем потоке, выламываются из плеч.
Мощь достигает пика, пропеллер слетает — его не удержит ось —
превращает весь лес заповедный в труху и взвесь.
И листья-страницы священных исхоженных книг
превращаются в чьи-то слепые глаза.
Кровь течёт по стволу обезглавленного ветряка.
Обессиленный турист лежит среди уничтоженных им стволов,
среди прыгающих в смятении белок,
среди сов, ухающих как боевой барабан,
среди ежей, на иголках спасающих конфетти — бездомную позолоту севшего солнца.
И когда лопасти туриста превращаются обратно в руки,
и когда его стволы превращаются обратно в ноги,
и призрачный октябрьский мир — от края до края,
и от него больше некуда деться — одно сплошное сфокусированное пространство,
тогда турист понимает с ослепительной ясностью,
с хирургической точностью,
что этот ритуал никогда не закончится.
- ❤ 11
- 👏 2
- 👍 1
- 🔥 1
