Привычный сладковатый запах книг и масел из Непала ещё витал в воздухе. Старые рабочие места ещё были здесь, но людей, тех людей, вечно недовольных, ворчащих, со странным чувством юмора, в жилетках и рубашках в клетку, в роговых очках, сгорбленных и прочитавших книг больше, чем я прожил дней, там не было.

Вместо этого на их бывших местонахождениях лежали зелёные сетки (похожие на те, в которые пакуют картошку). Как шапки-невидимки, они скрыли жизни никому уже неизвестных и ненужных людей.

Привычное тускло-жёлтое очарование стен побелело, и штукатурка казалась щеками свеженакрашенного жмурика. Всё это казалось конечной точкой.

Художественные магазины закрылись, а места с комиксами и всякой пластиковой ерундой выросли до неприличных размеров.

Второй этаж стал пристанищем танцоров и театральных студий. Надо им отдать должное: паркет теперь просто сиял.
Кроме того, везде значилось словосочетание «арт-пространство», которое поистине становится ругательным, и под «арт» подпихивают уже всё без разбора. Везде болтались надписи «крупа», «крупицы», «крупка»...

Как будто кто-то насильно пытался одеть старушку в красные узкие джинсы и заставить прыгать на руках.

Книжная ярмарка, ввиду исчезновения башен из книг, явила нам на балконе историческую лепнину, и в полную силу можно было обозреть весь масштаб внутреннего устройства .

Ещё остался старый линолеум, ещё остались места, где тридцать с лишним лет висели плакаты. Кое-где привидениями сидели те самые продавцы или их дети — уже не разберёшь.

Место отца пустовало. Я взглянул на эти белые полки с балкона. И увидел горы журналов, придерживаемых резинкой, модели солдатиков и автомобилей, бесконечные серии «Deagostini», людей всех возрастов и детей, которые думали, что модели стоят 200 р. Я увидел себя, сидящего иногда за этим местом и клеящего оранжевые ценники... А потом Вим начал канючить,и говорить , что он очень устал. Я купил ему в автомате горячий шоколад, и мы отправились в сторону работы.