·schattenvogel·

обнаружил странную связь: наиболее интенсивное переживание эротического влечения у марии завершается сновидением, в котором мария рожает в прихожей своей квартиры, так скажем, некоторый органический объект, который далее оказывается самой марией, только в юном возрасте. роды становятся раздвоением, воскрешающим фигуру памяти. так вот, в опере «саломея» в постановке клауса гута танец семи вуалей, высшая точка эротического в пьесе уальда, поставлен как танец семи саломей. каждая спадающая с тела царевны вуаль была представлена отдельной проекцией саломеи (от совсем юной девочки до роковой женщины), семь рубцов памяти вспыхивали друг за другом и соединялись в одной мизансцене, чтобы вытребовать в яростном вопле голову иоанна

*мария (нина петри) заваривает своего супруга*

оказывается у известного по «беги, лола, беги» тома тыквера случился совершенно выдающийся режиссерский дебют. речь про «убийственную марию» [«die tödliche maria» 1993 г]. в книге «лучший год в истории кино. как 1999-й изменил все» брайан рафтери, мельком упоминая об том фильме, определяет его как «кровожадный квартирный хоррор о домохозяйке, которая нападает на окружающих ее мужчин». очевидно, что такая формулировка в аварийном режиме должна быть вывезена на свалку кинокритического хлама. ведь перед нами шедевр, визуальная партитура страдающей и угнетаемой души, где движение камеры и ритм повествования почти полностью подчинены динамике психических событий.

по сюжету мария находится в мире жестоких и бесчувственных мужчин, она ухаживает за отцом инвалидом, который ее ненавидит, и прислуживает мужу, который ее не любит. героиня же влюбляется в соседа снизу, робкого и круглолицего мужчину, псевдоинтеллектуала с видом богемного садовода или интеллигентного булочника. их любовь становится началом катастрофы.

тыквер создает плотную символическую ткань, превращая реальность в этакий гелиоцентрический театр психики, где каждая вещь увидена сквозь сознание марии, освещена ее взглядом. «убийственная мария» это археология личной памяти, где истина о себе дается в виде линчевских видений, указывающих на магические условия повседневности, в виде телесных монстров кроненберга, таящихся в воображении, и совершенно бунюэлевских образов, когда крупно падающие на ладони слезы марии становятся морскими волнами, омывающими скалистый берег, невидимый край души.

предположу, что мария тыквера может встать в один ряд с взрывоопасной марией браун фассбиндера (ханна шигулла) и заточенной в четырех стенах героиней катрин денëв из «отвращения» полански, с образами джины роулендс у кассаветиса и сгорающей в пожаре памяти женщиной в гениальной «малине» шрётера, которую играла изабель юппер

«В январской Москве пожилой бородатый мужчина выбегает из гостиницы, голыми руками хватает снег и тащит его в подоле к себе в номер. На дворе 1897 год, перед вами не городской сумасшедший, а первый чемпион мира по шахматам Вильгельм Стейниц».

Сегодня шахматы кажутся игрой, покорившейся ИИ одной из первых, но в стремительные дни Belle Epoque, человеческая драма Больших Шахмат только начинала разыгрываться. Вильгельм Стейниц стал одним из главных её героев, воплотив в себе, кажется, все самые «горячие» темы, идентичности и противоречия своего времени:

▪️Стейниц — британец и американец, родом из еврейского гетто Праги.

▪️Стейниц — утонченный стратег, подобный военным теоретикам и лидерам колониального мира; в его игре энергичный мир рыцарских поединков на черно-белой доске уступает неуклонному накоплению позиционных преимуществ.

▪️Стейниц — «многошумная гнида», токсичный спорщик и безумец, побивший противника в аду тропической Гаваны и отдавшийся на волю психоза в ледяной Москве.

▪️Стейниц — «Дикобраз в ледяной ванне», достойный старший современник Фрейда, Кафки, Эйнштейна и Витгенштейна.

О хитросплетениях личной истории и биографического мифа великого шахматиста читателям самиздата рассказывает автор канала ·schattenvogel· Иван Петрин. Это попытка собрать из газетной злобы и культурных ассоциаций настоящего Стейница-монстра: фигуру на пересечении шахмат, империализма, безумия и интеллектуальной истории.

🔗 https://discours.io/articles/culture/steinitz-champion (зеркало)

Помогите нам выпускать уникальные материалы — поддержите Дискурс✨

вот тизер и безумный стейниц впридачу:

собрав и сплавив воедино события из жизни чемпиона, высказывания современников и очерки бесконечных путешествий, соединив полумифические описания и свидетельства, мы сможем произвести на свет стейница-монстра, невиданного культурного героя, наполнить отсутствующую структуру биографии мифопоэтическим материалом времени, обозначить новую вершину на карте интеллектуальной истории. такова отчаянная задача настоящего текста, в котором мы проследим за судьбой стейница от эпохального чемпионства до москвы, даровавшей ему безумие

совершил паломничество к клинике морозова, куда после поражения в московском матче-реванше 1896/97 против ласкера отправили на принудительное лечение вильгельма стейница. еще осенью того года я засел за биографические источники: судьба первого чемпиона привиделась в фантасмагорических грезах, стейниц казался вагнеровским нибелунгом, электрическим философом, передвигающим онейрошахматы в мозгу бога-психиатра. а недавно в "дискурсе" вышел мой небольшой очерк (!)

ширли маклэйн в "милой чарити"🖤

эхолалии (2). когда бедная танцовщица кабаре в фильме боба фосса «милая чарити» [1969] наконец находит свою любовь, она, помимо пластической экспрессии, взрывается потоком перечислений, слепых самоназваний, она поет себя голосами ангела комедии:

я духовой оркестр ,
я клавесин,
я кларнет,
я филадельфийский оркестр,
современный джаз квартет ,
я пою как оркестр на большом параде
как колокола на церкви святого петра в риме,
как папиросная бумага на расческе*

*имеется в виду примитивный инструмент, наподобие казу: исполнитель пропевает тон, а инструмент меняет тембр голоса, придавая звуку характерное жужжаще-звенящее, немножко чокнутое звучание. так высказывает себя любовь в мюзикле – по спирали воображаемого сознание чарити чертит трансверсаль от джаза, к духовной музыке, и далее к фольклорной культуре америки и ритуальным африканским песнопениям, чего уж там.

странное эхо такого мифотворческого перечисления я нашел у гийота в его романе «эшби» [1964]. там герой пересказывает историю юнги. воочию увидев жестокость порядков колонизаторов, насилие над рабами, услышав стон и вой невольников, он теряет рассудок:

«мальчик кричит, лицо залито солнцем, он пьян могуществом и нежностью, глаза омыты воспоминаниями, лодыжки сведены судорогой , бедра налиты жаром. он помнит всех чаек экватора, все твари морские гладят его плавниками, он верит в сирен, в его груди гнездится орел, сердце его заключено в ракушку.
– я синий капитан, я вождь, я негр, я раб, я маленький юнга» (перевод михаила иванова).

любовь юноши к миру дает трещину, он скользит воспаленным сознанием по вертикали социальной иерархии, он свергает ее своим беспамятством. круг от господина до раба, от парадного оркестра до самодельной дудочки. круги на воде.

слышу, как над головой блаженного юноши, как над пернатой фуражкой счастливой чарити квартет играет «воскресенья на окраинах империи» фаусто ромителли. слышу, как звучит вдруг губная гармошка, а потом шершаво лезет в уши звук казу. вижу, как в чёрном карнавале скитальцы празднуют свои разрушенные дома, как шумит невидимый океан, как гаснут пепелища

написал в стол очередной текст, теперь об «исчезновении йозефа менгеле» серебренникова, несколько месяцев носил в голове белое тело мертвеца, немецкий лай гениального августа диля и многошумные воды атлантического океана:

элегантный йозеф, «зять третьего рейха», он же благородный умница, милый беппо для друзей, он же нацистский преступник доктор менгеле, сменивший много иных имен: он прячется под именем грегор в дешевом гостиничном номере в аргентине, бежит в уругвай, в бразилии в семье венгерских переселенцев его называют петером, мясник петер среди висящих в сарае выпотрошенных свиных туш крутит вагнеровскую «валькирию», а полтора десятка лет спустя ядовитый старик в ницшевских усах топчет пляжи рио-гранди-ду-сул под именем господина педро. однако новый фильм кирилла серебренникова не столько политический триллер, где зритель предвосхищает хитрый ход беглеца, сколько многоуровневый эстетический эксперимент, преследующий решение одной парадоксальной задачи: как заставить героя исчезнуть, из каких деталей, косточек и камушков сложить шкатулку энтропии, которая поглотит имена доктора менгеле, как затереть его образ в жерновах ретроспекции, как создать воронку, в которой сможет пропасть персонаж, как оставить только тело, только немощь, только прах.