Greek myths geek

Greek myths geek pinned a photo

Скорпион и паук забились в угол, прячась от медного сияния и голоса труб, которое не слышал больше никто в городе, имени которого уже никто не помнит.

- О, Аксиофенос, истино возвращающая месть, ну зачем ты так? Точнее, за что именно? – крылышки на его талариях замерли в предвкушении , очень похоже и не похоже на Фаланга, увидевшего свою сестру в петле.

- А тебе что с того? – Если бы ее сейчас увидел отец – он не признал бы Афины, но увидел ее мать, впрочем, ее помнили очень немногие.

- А мне ну, знаешь, любопытно. Не то чтоб меня можно было удивить, сама знаешь, особенно после той истории, но мне правда очень-очень любопытно – ты ее за гордыню или за – и тут, пиздабол и психопомп проделал этот трюк с бровями, на который были способны только Зевс и его дети.

- За глупость, Гермес, - Афина сжала большим и указательным пальцами переносицу. – Исключительно за глупость.

Арахна сидит на полу, ее бьет дрожь, Фаланг знает, что она не хочет чтоб он прикасался к ней, но он не может не обнять ее. В кольце его рук Арахна трясется, но не издает ни звука, он бы отдал все, что бы это они могли разделить на двоих, как и улыбку, но, кажется, впервые понимает, что так не получится.

Он пытается ее целовать.

Она холодна, как мраморные ступени храма, вытканные ею же.

Она просит его уйти.

Он так верит ей, что уходит.

Она плетет веревку.

Ледяное и медное сияние льется из закрытых окон, сочится из-под щели под дверью, кажется, оно течет даже сквозь стены.
Он прибегает, словно его под ребра подхватил ледяной крючок.

- Я не смогла ничего сделать кроме этого - произносит Светлоокая богиня, - только это.
Афина подносит какую-то траву к мертвым губам, холодным вискам и, наконец, расслабленному лбу повешенной. Тело сжимается, его ломает, словно куколку из палочек в руках неаккуратного ребенка, из ребер, которые он так любил гладить прорастают новые руки, глаза заливает чернота.

- Ты говорила, что ткачество -твое единственное предназначение, то, что равно для тебя небесному своду и вещь, которой ты готова заниматься до конца своей жизни. Так занимайся им, но не называй теперь этого величайшим искусством, ничего теперь не называй.

Фаланг не может пошевелиться и воздуху нет места в его теле, он смотрит как меняется его сестра, как его любовь перестает быть.

- Ты хочешь так же? – Афина говорила спокойно и ровно, никто из смертных не был способен услышать того, что было в ее голосе, он был холоден и гладок, как медь, как чешуя змеи, как перья совы после ночного полета.

- Да - Фаланг не колеблется, хотя все это кажется ему неправильным, дурной шуткой Морфея, мороком ведьмы, подмешавшей в воду слюну бешеного пса. – Да, я хочу. – Воздуха осталось только на это.

Афина улыбнулась одним уголком рта, очень похожая сейчас на отражение в неровном, но начищенном блюде на своего брата по отцу, хоть из их лиц и нельзя было составить одного улыбающегося.

- Да будет так.

- Довольно! – Лед этого голоса крошит воздух на куски и заставляет его осесть неприятной тяжестью за ребрами. – Все прочь!

- Я победила – выдыхает Арахна, и новый вдох несет за собой почти головокружение, ее пальцы напоминают ветви оливы, росшей на ветру – они почти каменные и, кажется, не помнят каково это – быть разогнутыми.

- Затвори двери, и все вон. – Лед скрипит, когда трется гранями друг о друга, передавая звук.

На негнущихся ногах Фаланг подходит к порогу и отрезает их дом от всего остального мира, оставляя только холод, богиню и сестру, застывшую, словно столб, намытый в пещере капающей водой.

Афина ждет, когда тишина превратится в гул, пока торговки, сняв с языков жернова будут опять способны болтать, пока дети вспомнят свою непоседливость, пока не пойдут слухи. Слухи скроют все.

Только тогда она глубоко вздыхает, берет в руки уток, подходит к Арахне, которая все еще не может пошевелиться и с силой, одинаково бережной, чтоб не убить, и грубой, чтобы ее заметили, бьет Арахну по лбу.

- Ты правда ничего не поняла? Наивная девчонка, ты даже не понимаешь! Великие герои, миропорядок! – Она шипит и горло ее сводит судорогой, но нельзя что бы там услышали, - Ты правда не понимаешь, что не укради он ее, не случилась бы судьба! Ты правда думаешь, что жизнь чем-то отлична от великого мастерства плетения! Дура!

Каждое предложение она сопровождает ударом и с каждым Арахна будто оттаивает, пытается заслониться, плачет.

Арахне страшно, горько, горло ее тоже сжато льдом, но она не произносит ничего.

- Я не желаю больше тут быть.

Тонет в медном и ледяном сиянии голос Светлоокой дочери Зевса.

Арахна не чувствует ног, ей кажется, что она, как станок, стоит на двух деревяшках, плотно пригнанных к полу. Она стряхивает это с себя и идет натягивать нити. Люди вокруг что-то говорят ей, но кровь в голове, под сводом черепа, бушует так, что ее не перекричать никому.

Чтоб руки не дрожали она представляет, что это – не пряжа, а Фаланг, послушный и правильный, что не может быть не правильного.

Арахна не смотрит на брата и берется за уток, и нити сливаются и на свет появляются, как живые, Зев и Родопа, назвавшие себя равными Зевсу и Гере, брат и сестра, ставшие горами и вечные в своей любви.

Арахна слышит вздох за своей спиной, но он ее не волнует, под ее пальцами истекает пурпуром мать пигмеев, за великую доблесть свою наделенная бессмертием птицы, а за выбор свой в войне ставшая этой птицей.

Арахна чувствует чужие взгляды на своей болезненно-прямой спине, но они не так важны, пока вслед за журавлем, бывшим матерью пигмеев не летит аист, сверканием перьев сравнимый только с царевной Антигоной, верившей что ее волосы прекраснее, чем у Геры.

Арахна чувствует жар, она не знает в чем больше права – в своем ремесле или в своей правде, она вообще не уверена можно ли их разделить, когда на полотне появляется Кинир, со слезами на глазах обнимающий ступени храма Афины, и каждая из ступеней была его дочерью, и остается его дочерью, и каждая была обращена в камень богиней.

Кажется, Арахна почти не дышит и хочет продолжать, вот царевну увозит на своей спине бык, вот другая царевна, и правда, сколько же их в Элладе, и ее обнимает лебедь, вот Алкимена и ее ужас от того, в обличии ее мужа – не ее муж, вот Даная в темнице, вот…

В полдень, когда все торговки и каждая из кумушек успели трижды сменить свое решение о том, идти ли к дому Идмола и смотреть ли на соревнование смертной с богиней, у порога, перед домом великой ткачихи стояла сама Светлоокая, без доспеха и эгиды, и только уток был у нее в руках.

- Я пришла, как и обещала. – Сказала она, ступая в тень двери, - позволишь ли ты мне начать?

- Кто мы такие что бы не позволять что-то – Фаланг проглотил слова от того, что локоть сестры больно врезался ему в ребра, это был ее триумф, его вежливость тут не нужна.

- Конечно, Великая, прошу – Арахна предпочла сделать вид, что их тут только двое.

Простоволосая богиня подошла к станку, огладила раму, натянула нити и начала ткать. И из-под пальцев ее по багряному морю полотна поплыл белый город.

Фаланг подошел к сестре и незаметно ни для кого коснулся ее поясницы, ища ток крови под пеплосом, так неподвижна была Арахна.

Светлоокая богиня продолжила ткать и на полотне показался ее отец во всем своем сиянии и Посейдон с трезубцем по правею руку от него.

Арахна улыбнулась одной половинкой рта, но ее брат не отразил второй - Фалангу хотелось, чтоб она не смотрела на работу богини.

Пальцы рожденной из головы Зевса мелькали, словно сатиры на пиршестве Диониса, и вот Посейдон вонзает трезубец в скалу и из нее, блещущее, как в ясный день, вытекает затканное море.

Арахна сжимает запястье Фаланга так, что он почти готов закричать, рука его онемела и холодеет, хотя сердце его еще больше походит на камень, чем кисть.

Руки богини напоминают птиц, которые беспокойно парят над морем, и в этом, кажется, почти нет стройности и логики, но вот, и не поймешь – не ткани или тут, в реальности, вырастает олива и плоды ее, словно чересчур богатые серьги, тянут ветви к земле.

От ногтей Арахны, острых, точно веретено, по руке Фаланга стекает кровь и падает в пыль. Волоски на его руках встают дыбом, кажется, еще немного и между ними засверкают крошечные молнии.

- Пожалуй, на сегодня хватит – Афина гладит покрывало так, как добрый хозяин мог бы ласкать хорошего скакуна или верную собаку.

- И что ты будешь делать?

- Доказывать свое мастерство – она вздернула подбородок так, как это делал он сам, но сейчас это скорее пугало.

- Но она – богиня, понимаешь ты это? А как я буду? А что если?

- Она – богиня всех, а я – одна и я - твоя – она запустила пальцы в его кудри, они были мягче всего на свете, и лучше всего, почти, всего, кроме пурпурных нитей, кроме ее узоров.

- А если я сделаю так? – и огрубевшие пальцы прошлись по тому месту где позвонок, словно наказанный титан, держит свод черепа.

Голоса напоминали ручей, катящийся с очень крутой горы, такой, в пении которого только угроза, под песню которого нельзя заснуть, даже если очень устал.

- Даже если ты сделаешь так – непонятно стон это удовольствия или боли, - я все равно не отступлю.

- И что же ты покажешь ей? Что ей может понравиться? - кажется, он даже не удивлен, он знает ее лучше, чем себя, она носит вторую половину его улыбки и первую половину его самого.

Она прижалась к его плечу, еще хранившему дневной жар.

- Мне не надо показывать то, что ей понравится, она все же мудра, так что я покажу то, что умею. А теперь поцелуй меня.

- Побойся богов, что ты им докажешь? – торговка скрипела так, словно весь песок и пыль, что прилетали с Тмола, забился в ее глотку и слова протискивались сквозь них.
- Детка, не гневи богов, не по нраву им это. – прошелестела другая.
- Окаянная, ты навлечешь лишь гнев Светлоокой! – взвизгнула третья.

Арахна улыбнулась, как-то криво, одной половиной лица, вторую половину улыбки украл Фаланг, он улыбался другим уголком, и только вместе они могли по-настоящему смеяться.

- Не делай этого, - нищенка в почти просительном жесте тянула руку и смотрела выцветшими от солнца глазами, - дитя, прошу, не надо, заклинаю тебя всею мудростью, остановись. – вторая ее рука сжимала узловатый посох из серебристой оливы так, словно он бы ее единственной опорой, он, да еще благоразумие Арахны.

- Истинно говорю вам, я – лучшая ткачиха во всей Ойкумене, - холодок уже пропал, а легкость, сменившая его и наполнившая тело могла сравниться только с легкость пальцев, когда те перебирают нити, или черные, как у нее самой, кудри Фаланга, - Истинно говорю вам, и тут собравшимся смертным, и богам, которые всегда с нами, я, Арахна, дочь Идмона – самая искусная в самом великом и прекрасном из ремесел, это – мое единственное предназначение, то, что равно для меня небесному своду и вещь, которой я готова заниматься до конца своей жизни! И я готова доказать это любому, кто посягнет на мое право!

- Чтож, так тому и быть. И быть мне тому свидетелем. – Оливковая трость вытянулась и стала копьем, кудри цвета льна рассыпались по плечам, и только глаза остались светлыми и отягощенными мудростью лет. – Я, Афина Сатейра, Тритонегея, рожденная из головы отца моего, Зевса Сотера предостерегала тебя, но теперь, я, Афина Паллада, Тритонегея, рожденная из головы отца моего, Зевса Телейоса принимаю твой вызов, Арахна, дочь Идмона.

И рев медных труб, призывающих мужей к битве разнесся над городом, имени которого никто не помнит уже. И вспыхнули в ослепительном зное доспехи на богине. Белым льдом засиял панцирь, свет отразился от эгиды с прекрасной головой, на которой вместо волос были змеи, тяжелое бронзовое копье, способное, кажется, рассечь сам свет, гулко ударилось о пыль.

- Завтра, дочь Идмола, я приду к тебе и ты покажешь свое мастерство в священном искусстве ткачества. А я - покажу свое.

И все пропало, доспех, сияние, сама богиня. Только гул медных труб заблудился в улочках и еще не до конца был съеден пылью и зноем.

Очень хотелось думать, что это просто Гелиос на своей колеснице подошел слишком близко и задел колесом макушки собравшихся на улице, но кислый привкус во рту подсказывал Арахне, что дело совершенно не в нем.

- Да что она себе позволяет? Воротит нос, будто она царевна!
- Да какая там царевна! Таких, как она, почитай и нету, не то что царевен!
- А вы слышали, что эта гордячка, и ее брат…
- Прикуси свой поганый язык! Поговаривают, сама Паллада…

Арахна шла по улице и гордо несла свою голову, покрытую пурпурным платком, затканным золотом, словно море – солнечными бликами.

Воистину, правы они, думала она. Царевен пруд пруди, а такой мастерицы ткать – ни одной во всей Ойкумене.

- Сама Паллада, не гневи Светлоокую!
- А как же ее прогневить, во славу ее и ее ремесла же!

Торговки явно заспорили не от того, что им хотелось выяснить чего же хочет Главкопида (нет, это не про того Главка и даже не про другого, это про светлоокость изобретательницы ремесел), им, как и любым торговкам, просто хотелось поспорить. А Арахне. О, ей не хотелось, чтоб они дошли в разговорах своих до Фаланга, ибо то, что позволено немногим, впрочем, это никого не касается.

- Во славу ее! – Арахна остановилась и скинула с черных кудрей платок – Как не во славу, если ученик, напитанный мудростью учителя, превосходит этого учителя. Кто, как не я, тку так, что полотна мои достойны Олимпа. Кто, как не я, создана для того, чтоб ткать – заниматься благороднейшим и благословеннейшим искусством, сама суть которого сродни таинству, что творится за закрытыми дверями храмов девами. – Пока она говорила, плечи ее, обычно чуть сгорбленные, распрямлялись, голос наливался силой, точно нити, напитывающиеся краской.

- Так таки и превосходит, неужто от того, что ты и…

- Так таки и превосходит – прервала торговку Арахна. - Воистину говорю вам.

Если бы ее видел один паренек, который еще очень нескоро родится в городке Арпин, там, где сейчас только изредка прогуливается Цирцея да летает птичка- предсказатель дятел, он возжелал бы говорить как ткачиха, а не как лев.

– И если надо, я докажу это. – добавила Арахна так, словно каменный жернов опустила на языки торговок.

Внутри Арахны будто что-то оборвалось, когда последние слова, как ядовитая слюна стража Аида упали на землю и проросли в ней неприятным холодком.

Охуенная история о. Решайте сами.

Спокойно все было в Элладе. Зефир играл со смешными скорлупками смертных, перекидывая их то на один остров, то на другой.

- Ткачество – мое единственное предназначение, то, что равно для меня небесному своду и вещь, которой я готова заниматься до конца своей жизни! – говорила малышка, которой только-только доверили сматывать бесценную, легкую, как дыхание Эос, пряжу в клубки.

Спокойно все было в Элладе. Винноцветное море лизало берега благословенной чеканкой золота Меонии, которую после назовут Лидией, с одной стороны, а неспокойное море, напоенное кровью и прозванное оттого черным – с другой.

- Ткачество – мое единственное предназначение, то, что равно для меня небесному своду и вещь, которой я готова заниматься до конца своей жизни! – Чеканила девушка, как две капли похожая на своего брата – Фаланга и управлявшаяся со станком не хуже, чем он – с копьем.

Спокойно все было в Элладе. Торговцы со всей Ойкумены стремились в город, имени которого никто и не помнит уже, тот, что у подножия горы Тмол, чтоб посмотреть на девушку, которая ткала невероятной красоты покрывала. Они звали ее с собой, сулили богатство и почет, клялись в любви и целовали ее руки, окрасившиеся багрянцем так, словно их, а не нити вымачивал в пурпуре ее отец Идмол.

- Ткачество – мое единственное предназначение, то, что равно для меня небесному своду и вещь, которой я готова заниматься до конца своей жизни! – Вырывала она руки у целовавших ее, тьмой наливался ее взгляд, брошенный на Фаланга, и несгибаемая, будто копье, возвращалась она к станку.

Паоло Кальяри, Веронец.

Арахна, или Диалектика, не спрашивайте.

- Это что? – Аполлон покосился на вырезанный из фигового дерева амулет, болтавшийся на шее Диониса.

- А это не твое дело.

- А, это чтоб тебе не было одиноко, - ехидно заметила Артемида, - всегда считала, что это – слово было произнесено так, будто она говорит об одной из тварей Тартара, - только для тех, кто не может найти достойное занятие.

- Да и маловат, - вторил ее золотой брат.

- Так это уменьшенная копия – рассмеялся Дионис, улыбаясь так, будто вспомнил что-то очень хорошее.

- А ты не завидуй, - психопомп и пиздабол, как всегда, возник за спиной Аполлона и заставил того почти подпрыгнуть от неожиданности.

- А это кто?

- Это богиня, ее зовут Фиона, - Гермес, казалось, делал все чтоб позлить его и произносил каждое слово по слогам, будто бы он, Аполлон, был умалишенным.

- Что-то она для богини…

- Не очень-то и симпатичная, – Афродита подхватила речь золотого близнеца и оценивающе осмотрела сначала фигуру новой богини, а затем - свою.

- Ну все правильно, место самой красивой уже занято, - Гермес лукаво улыбнулся, - впрочем, все и так в курсе кем, - и он, почти как Хрисоарей сделал бровками «ать-ать».

Что поделать – наследственность.

Великий бог Дионис рассмеялся смехом истинно взрослого мужа.

Болото обросло камышом и травами, от него пахло застоявшейся водой и тоской, такой же старой как мрак тартара. Дионис смотрел на него и думал: «как бы хотелось, чтоб эту стоячую воду в танце своем разбили в капли нимфы, а тишина эта чтоб дрогнула и отступила под звуками авлосов сатиров, и как хорошо бы было растянуться на этом мягком мху, чтоб спину грел жар крепкого, напитанного всем теплом Гелиоса тела».

- Эй, я пришел! Я кое-что тебе задолжал!

Тишина, лишь рогоз силился что-то прошептать, но ему не хватало голоса.

- Полимн! Не ты ли хотел плату от меня? Прийди же и получи!

Тишина, и даже вода не шевелилась, застыв, будто взгляд мертвеца.

- Как смеешь ты, смертный… - багровые волны силились разбить тишину, но тишине неведомы были ни ярость, ни безумие.

И тогда бог сам, страшным криком своим нарушил молчание скорби, и травы хотели бы поседеть от этого крика, и вплести в тела свои нити серебра, похожие на те, что вились в бороде мужа, возжелавшего узнать бога в награду за то, что укажет дорогу в Аид и сошедшего в царство Скотия Полидегмона до того, как получил свою плату.

Долго кричал бог, долго звенела вода, напитавшаяся багрянцем его сияния, долго трепетали травы.

Дионис очнулся у свежей могилы, от которой еще пахло тем сырым и гнилым запахом Аида, который, кажется, навсегда поселился теперь в его голове. Он прислонился к смоковнице, плоды которой наливались соком и сладостью.

Бог смотрел на плоды, на землю, почему-то вспомнилась та, первая смерть, то чувство, которое волокло его за собой, словно колесница – поверженного врага, вспомнились та беспомощность и покорность, которые испытал он в истоке великой реки, погрузившись в нее и вверяя себя течению, обретая покой и себя.

Сок и сладость. Он сорвал фигу и положил ее на могилу. Срезал ветку, содрал с нее кору и заставил обрести форму, известную каждому, кто хоть раз видел красивых и нагих мужчин, сжираемых страстью.

Дионис сделал то, что и обещал. На могиле того, кому это обещал. Он отдавался мужчине с глазами цвета болотной воды и будто пеплом припорошенными волосами и чувствовал руки, шершавые то ли от весел, то ли от плуга на своих бедрах, и соль во рту, то ли от слез, то ли от крови, то ли просто от того, что костяшки Полимна были на вкус именно такими.

Долго вел Дионис мать свою темными коридорами, так, что даже сам он не понимал, где еще подземный мир, а где уже пещеры, порожденные Геей. Долго вел он свою мать из забвения к свету и все повторял, имя твое теперь Фиона, и не зовут тебя Семелой. И все больше преставала царевна видеть в нем сына, и все больше начинала видела бога. И чем дальше они шли, тем больше убеждался Дионис что Силен больше отец его, чем Зевс, а женщина эта меньше его мать, чем любая из нимф, растивших его в Нисейской долине.

- Как ты заставил Владыку отпустить меня? – ее голос будто сдавливали стены пещеры.

- Ты – богиня, боги вольны не умирать, - слово «мама» он проглотил.

- Но если это так, то отчего же я умерла?

- Умерла не совсем ты, мне сложно это объяснить, и голова болит. Но ты теперь богиня, – этот разговор повторялся уже в четвертый или пятый раз и это начинало сводить Диониса с ума.

- И кем же я тогда буду?

- Покровительницей священного безумия, - обреченно выдохнул бог, и последний кусочек скифоса встал на свое место. – Ты будешь вести за собой танцующих менад, охотиться с ними на оленей и предаваться экстазу.

- Как Артемида? – если бы он мог поперхнуться, он бы это сделал.
 
- Нет, Фиона, ты из вменяемой части семьи.

Они вышли на свет у храма всех подземных богов в Трезене, на бесчисленных алтарях лежали подвядшие цветы, от курильниц шел тяжелый сладкий дым.

Дионис сам окурил богиню священного безумия – Фиону, и с дымом сандала, дерева, на котором в том далеком краю сжигали мертвых, она вдыхала новую свою суть. 

- Так, теперь смотри, отсюда туда, на север – он встряхнул прекрасную женщину, в которой не было уже ни черт Гармонии, ни Кадма, за плечи, - через пролив и долины, потом выйдешь к Горе, ударь о землю этим, - он зашарил в воздухе и в руках его появился посох, увитый плющом и увенчанный сосновой шишкой, они тебя пустят.

- А ты? Ты пойдешь со мной, повелитель?

- Я не твой повелитель, - он вздохнул, - и нет, не пойду, у меня дела.

Злость на эту женщину сидела в груди молодого бога и грызла его, словно гниль грызет выволоченные на сушу корабли. Свежеиспеченная богиня пока была ему не знакома, а мать уже была незнакомкой. Он злился и чувствовал, что пока не сделает все до конца, так и не сможет избавиться от того склизкого внутри, что придавливает к земле, тянет в Аид, будто маслянистая черная кровь земли, что сочится из ее плоти там, почти на краю Ойкумены.

Хотелось сжечь все это, очиститься и лежать на прохладном мху.

Дионис развернулся, и, не оборачиваясь, уверенным шагом направился в сторону болот Алкиноя.

Дионис приподнял бровь и, увидев косоватую ухмылку на лице владыки подземного царства, отразил ее, каким-то образом сделав не то что красивой, но притягательной. Он упал на колени и, словно был плакальщицей, вцепился в свои кудри.

– О, владыка над забвением и полями асфоделей. Повелитель края, в котором текут Ахерон, Кокит, Флагетон и Стикс, восседающий на золотом троне, ты, вершащий суд над мертвыми!

- Ого, а так можно было, – Гермес, способный просачиваться через любые запертые двери, явно наслаждался представлением – братец, тебе надо сделать из этого что-то, оно явно лучше той штуки, которая делает трунь! Кстати, суд дядя делегировал. Спасибо, Гермес, пожалуйста, дядя. – Психопомп и пиздабол раскланялся сам с собой.

Аид схватился за голову, а Дионис, застывший в позе плакальщицы расхохотался и от смеха его стены тронной залы оплел плющ.

- Я случайно!

- Вы оба так говорите, но Трисмегист притворяется лучше – Аид попытался напустить на себя суровый вид, но оба племянника слишком ему нравились. Владыка подземного царства хлопнул в ладоши, и тренога с амброзией выросла будто бы сама собой.

- Дядя! Дядя! Я знакомиться пришел!

Дионис шел по долинам царства Аида, и старался не показывать, как пугает его эта не страшная, но лишенная радости жизнь, удивительно неправильными казались ему цветы, не пахнущие ни горьким соком трав, ни сладким медом. Он добрался до дворца только тогда, когда почти притерпелся к этому страху, но корень его все еще сидел в сердце так глубоко, что проще вырвать само сердце, чем тот корень из самого сердца.

Тени и эхо расползались по холодным золотым залам, сладкий запах, почему-то отдающий вкусом плесени странно не сочетался с воглым холодом, заставлявшем кожу покрываться противными мурашками озноба.

- Ну, здравствуй, новый бог – в словах Аида было намешано все – усталость, ирония, властность, легкое замешательство, но, в основном, конечно, усталость.

- Здравствуй, кажется, дядя, хотя я сам пока не до конца понял. - Дионис чуть подернул плечами.

- И не понимай – это просто одна большая головная боль, свербит в висках как…

- Как если вместо фалернского пить ракию.

- Что такое ракия?

- Сам не знаю, оно как-то само в голову приходит. Дядь, а можно? – Дионис поежился и посмотрел на пустые жаровни.

- Ой, да пожалуйста, - Аид лениво махнул рукой, и пламя взревело, а дикие алые всполохи прогнали озноб. - А то, что в голову приходит - так бывает. Это как с тем словечком, которое придумал Гермес – владыка подземного царства защелкал пальцами, пытаясь вспомнить, и рядом с его золотым креслом начали возникать треножники с гранатами, фигами и персиками.

- Да блять! - великая мантра была не чужда и царю среди мертвых и вырвалась как-то сама собой.

- Дядь, а можно мы, ну, поговорим? – Дионис не очень понимал, как именно просить, и просить ли, или требовать у него того, что он хочет. Его свита боится Аида, да и та история с Левкой… С другой стороны, брат говорит, что он нормальный, уставший просто. Молодому богу надо было сделать все правильно, сложить все до единого кусочки скифоса, чтоб из него можно было пить.

Аид не был дураком, он поднял руку, сложил пальцы щепотью, потом плюнул через плечо, поднял вторую и хлопнул в ладоши – вон все, нам надо побеседовать с – он слегка замялся, сам не уверенный как называть этого странно неуместного тут бога, хотелось все же племянником.

Пока владыка думал, все бывшие в тронном зале тени испарились.

- Дядь, отдай маму, - было непонятно, просит он, требует, или спрашивает.

- Да без проблем, в ней кровь богов, строго говоря, я так могу, но Гера будет очень недовольна, поэтому ты должен – и тут Аид подманил Диониса к себе и совершенно нахально зашептал ему в ухо. Дыхание Полидегмона (в смысле понимающего все, ну, что еще сказать, а от чего, по-вашему, он так устал) было холодным и Дионис вспомнил каком жаром пылало тело Полимна.

- Понял, вывести за руку, не оборачиваться, поменять имя. Я пошел?

- Стой, дурак, ты должен меня упрашивать!

Greek myths geek pinned a photo

- Ну, вход под нами, не знаю, что ты будешь делать, но…

- Не смотри, – Дионис знал, чувствовал, что делать, но все же приказал – Закрой глаза.

- Могу завязать даже, если тебе так нравится.

Жар внутри Полимна растекся, и сам он стал напоминать огромного, теплого кота, даже на солнце жмурился он примерно так же, и в нем стала видна та мощь и грация, которую ни за что не заметят ни золотые близнецы, ни музы, но которую так ценит и которой так дорожит он. Он, да еще, пожалуй, братец-Гермес.

- Делай что хочешь, но не смотри, прошу.

Дионису сдавило горло. Хотелось остаться тут и плескаться в этом медленном ленивом огне, хотелось провести языком по шее, запустить пальцы в кудри, словно припорошенные пеплом. И как же жаль, что надо идти. Если бы мама не смотрела тогда, но этого не изменить. Но вот он зажмурился, значит точно можно, беды не будет. Он прижался своими губами к губам Полимна, так сильно, что, кажется, будь их кожа не так выдублена солнцем – треснула бы, и потекла бы кровь.

Полимн понял, что остался в лодке один.

- Золото. Шелк. Камни. Что хочешь – я должен туда попасть – Буря вокруг будто растворялась, гнев забывался так же быстро, как и приходил - Мне надо туда.

- Золото? – мужчина хохотнул, - ты мне еще гранатов предложи, желающий спуститься Туда. – Он махнул рукой в сторону болота, но так отстраненно, будто бы сама идея этого была ему чужда, он не боялся, просто был слишком живым, - С тем же успехом я бы попросил у тебя честное слово Гермеса, девственность Афродиты и целомудрие Зевса.

- Ты слишком хорошо говоришь, чтоб Афродита, - Дионис чуть склонил голову на одну сторону, на другую, будто оценивая красоту Полимна, - хотя, если ты будешь молчать. А вот честное слово брата, это хорошо – Он усмехнулся, - ты мне нравишься. Хочешь ли ты вечно танцевать со мной и спутниками моими, петь песни и пить вино, жарить баранов на огне и засыпать под смех и сладкие стоны дриад?

- Я не хочу быть многими. – он протянул руку, почти касаясь - За особую помощь я хочу, – жар, бывший внутри Полимна разросся, как пожар, пожирающий сухие травы, поднялся, и словно лизнул его горло, позволяя выговорить – тебя.

Багровый плеснул от бога в стороны, но то же странное пламя будто перебралось в Диониса, заставило его представить эти сильные руки на своих бедрах, и как приятно стало от этой мысли, что едва зародившийся гнев расплавился.

- Не подумай, я хочу узнать, как это. Но сам посуди – я не царевна, и не юноша, молоко на моих губах давно высохло и забыло, что было молоком.

Молодой бог прищурился. В бороду Полимна было вплетено серебро, кожа была темна, почти как у жителей той далекой страны, к которой он умер, зеленые глаза, хоть и напоминали цветом болото, звали утонуть в них, а не поморщиться от запаха застоявшейся воды.

- Так ты хочешь – меня?

Это было не то лукавство, которым так славится Афродита, нет, они понимали, что все это должно быть сказано, как дети, которые играют в куколок и знают что будет дальше, но должны пройти все шаг за шагом. «А это хорошая идея, надо будет попробовать разыграть так сценку»: промелькнуло в голове Диониса.

- Да, - он сказал это так прямо, что Дионис почти растерялся.
Полимн приложил слою большую руку, шершавую то ли от весел, то ли от плуга, к груди бога. Это прикосновение было таким горячим, будто он впитал все тепло, что пролил Гелиос на мир, пока Полимн жил в нем.

- Чтож, я согласен, - Дионис взял его кисть в руки, поднес к губам и провел языком по костяшкам. На вкус Полимн был соленым. – но сначала Аид, а потом плата.

Они плыли недолго, и не сказали друг другу ни слова пока плыли. Это напоминало то, как люди в той, далекой стране, в которой он умер, пытаются подчинить змей: они играют им на странных авлосах и делают вид будто змей можно зачаровать их посредственной игрой, хотя на самом деле змеи заворожены только отсутствием страха перед ними, этими безграничными, почти как море, или самолюбие Аполлона, верой и властью, уверенностью в том, что люди могут с ними управиться. Змеи мудры, но мудр ли хоть кто-то из них, двоих почти безумцев.

Болото обросло камышом и травами, от него пахло застоявшейся водой и тоской, такой же старой как мрак тартара. Дионис смотрел на него и думал: «как бы хотелось, чтоб эту стоячую воду в танце своем разбили в капли нимфы, а тишина эта чтоб дрогнула и отступила под звуками авлосов сатиров, и старику Силену хорошо бы было растянуться на этом мягком мху».

- О чем задумался? – этот голос, такой же мягкий и тягучий, как мох и мед вывел бога из хоровода его мыслей.

- Что? Ни о чем. Здрав будь – он обернулся и увидел загорелого мужчину с глазами цвета болотной воды и будто пеплом припорошенными волосами.

- Полимн меня звать. И ты здрав будь – он протянул крепкую руку, перевитую жилами так, будто это были мачты пентеконтеры самого Диониса, увитые плющом.

- Полимн, скажи мне, а есть ли способ попасть туда – и бог указал на самую середку болота.

- Способ то есть, а тебе это зачем. Молодой, красивый, неужели собрался топиться?

- Зачем топиться? Мне просто надо к – тут юноша запнулся – мне нужен вход в Аид.

- Зачем тебе? Подвиги того паренька не дают покоя, который пса у самого Скотия (вообще то это значит темный, а не то, что вы подумали), уайнанэкал?

- Спиздил. Гермес называет это «спиздить».

- Да какая разница. Тебе зачем? Нету там ничего, бездна и Зевс Хтоний, не надо тебе туда. – Полимн говорил с ним так, будто уговаривал юнца, едва перешагнувшего детство, не убиваться от великой любви к первой встречной диаболее.

Внутри Диониса начинало клокотать возмущение. Еще чего не хватало – ему, богу, покровителю удовольствий, насылающему безумие, будто цепного пса, умершему и воскресшему, какой-то смертный будет говорить, что он повторяет за жалким сводным братом, которого он, Дионис Фриамб (если что – победитель-триумфатор) и братом-то не считает.

- Мне надо в Аид – голос его наливался гневом, будто скифос его отца амброзией и пузырьки раздражения угрожающе шипели, грозясь перелиться за край и затопить все вокруг багровым безумием.

На глазах Полимна воздух вокруг юнца, да не юнца уже, разгневанного и прекрасного бога, наливался пурпуром, будто вином.

- Ну, надо так надо – Полимн приказал себе не подавать виду, но он смотрел на шею Диониса, на которой, подобно рекам в половодье, взбухали вены и чувствовал, что этот странный, дикий огонь сожжет его.

- Я отвезу тебя на середину болота и покажу, где вход в царство Скотия, но что ты дашь мне за это, потому как такое за просто так не делается, сам знаешь.