Сложно сказать, когда — в феврале, в апреле? —
Чёрная женщина прокляла тебя в колыбели.
И теперь — безразлично, старея ли, молодея? —
Ты всегда обречён быть немножко, чуть-чуть — злодеем.

Чёрная женщина в общем-то этого не хотела.
Просто жила как получится, как умела.
Чёрная женщина даже и чёрного не носила,
Не выражалась матом, не голосила,

Лишнего не пила. Только взгляд совиный
Мрачно тебя убеждал приходить с повинной.
Тихими змеями вился шёпот и наговоры,
Древние заклинания и повторы:

"Старое дерево всё скрипит — заслоняет солнце.
Новая поросль вся с гнильцой, — не цветёт, не вьётся.
Что говорить о них? Все — рабы
(не страдания, так комфорта).
Всех бы — в гробы.
Чтобы им нипочём ни форте,
ни модерато".

И жёлто-зелёным глазом
Чёрная женщина будит в тебе заразу.
Ты, осквернённый невидимой метастазой,
Так и молчишь.
Час за часом.
И раз за разом.

Ты резковат и колюч, ты глядишь построже.
Ходишь, как в воду опущенный, — ждёшь того же.
Думаешь на нецензурном, молчишь на русском.
Любишь оранжевым вечером пить "Ламбруско",
Любишь неприбранный лес, где морошка, вода, валежник.
Не вспоминаешь о прежнем.
Ласкаешь нежно.

Только, бывает, по осени, в час рассвета,
Ты отключаешь будильник и чуешь это,
Будто бы запахом в ванну пробрался ельник.
Безотносительно — в пятницу, в понедельник,
Где бы ты ни был, и с кем бы куда ни шёл ты...
В зеркале взгляд иногда отливает жёлтым.