Повесть о том, как трое живых за мёртвых торговали

Сегодня, сидя в тишине уютного и камерного морга, погружённый в чтение пожелтевших и каких-то заплёванных страниц старинных научных трактатов, я был оторван от них известием, произведшим на меня отвратительное впечатление.

Из Мздовской области пришла бумага. Бюджетинск. Трое наших. Заведующая отделением Скоропогребская, старшая медсестра Карманникова, медицинский регистратор Кривописова. Организованная группа.

Суд установил, что они взяли с живых триста семьдесят тысяч за мёртвых. За внеочередное исследование причины смерти и санитарно-гигиенические работы по подготовке тел к погребению. Перевожу на язык стола: вскрыть быстрее чужого и отмыть полости так, чтобы родственника у гроба не стошнило.

Пресс-служба судов области поясняет: эти работы идут по прейскуранту и являются имуществом бюро. Имуществом. Как банка с куском печени. Как ватный тампон в заднем проходе, чтобы на отпевании не потекло на новые брюки. Тела уехали чистые. Цифры остались грязные.

Люблю казённую нежность этого словосочетания, санитарно-гигиенические работы. В переводе: вынуть органокомплекс, который выходит из тела с хлюпом, как сапог из болота. Промыть. Набить пустой живот ветошью, чтобы пиджак не проваливался в яму. Заткнуть все отверстия, которые покойник при жизни считал сугубо личными. Зашить крупным стежком от подбородка до лобка. Гнилостный газ при этом не интересуется, оплачено ли. Выходит, когда хочет, и всегда с комментарием.

Коридор представить нетрудно. Человек с красными глазами, голос сел. Мама третий день на цинке, лицо цвета мокрого картона, по бокам живота проступила зелень, будто её рисовал акварелист с похмелья. Нельзя ли побыстрее. Скоропогребская томно прикрывает глаза: можно, почему нет, у нас тут все люди. Карманникова берёт под локоть и шепчет про благодарность. От неё пахнет духами поверх формалина, и духи проигрывают. Кривописова выводит в журнале другую цифру, будто пишет не смерть, а меню. Конверт переходит из рук в руки легко, как рукопожатие. Человек уходит почти счастливым. Касса скучает. Остальные довольны.

Триста семьдесят на троих. Если очередь с мойкой шла тысяч по пятнадцать-двадцать, выходит штук двадцать тел. Двадцать желудков, вывернутых над раковиной, со вчерашним винегретом внутри. Двадцать печёнок на весах. Двадцать сердец со свёрнутой кровью в полостях. Всё это имущество бюро, которое просто забыли внести в книгу.

Отделение то же, что везде. Те же столы, тот же холод, тот же сладковатый дух, от которого новички блюют в раковину, а старики рядом доедают бутерброд с докторской. Только деньги шли не туда, куда велит прейскурант.
Вину признали. Раскаялись. Над вскрытым брюхом раскаяние хотя бы честное: жир блестит, кишечник сползает в лоток тяжёлыми петлями, желчь течёт сама. В колонии общего режима желчь тоже есть, только её никто не взвешивает.

Скоропогребской пять лет, штраф пятьсот тысяч и три года запрета занимать административно-хозяйственные должности в учреждениях судмедэкспертизы. Нарезать, выходит, ещё можно. Считать деньги уже нельзя. Карманниковой три с половиной года и четыреста тысяч. Кривописовой два с половиной и двести пятьдесят. Арест на имущество сохранили, пока штрафы не выплачены. Правильно. Сначала вынь, потом взвесь, потом опечатай.

Суд написал: достоверно установлено. Как гистологический срез, тонкий, ровный и прокрашенный так, что рукавом халата уже не отмахнёшься.
Я бы поставил другой диагноз. Некроз совести с участками жировой дистрофии здравого смысла. Течение хроническое, стадия декомпенсации. Осложнение: колония общего режима. Там тоже тела, только ещё тёплые, и очередь, подозреваю, тоже умеет становиться платной.

Смотрю на руки. Перчатки сняты, под ногтями всё равно тёмное. Не кровь. Работа, которую хозяйственным мылом не взять. Завтра снова нарезать. По прейскуранту, в общую очередь, без конверта. Покойнику, в сущности, всё равно, каким он лежит по счёту: он единственный в здании, кто никуда не торопится. Торопятся живые. На их спешке кто-то и зарабатывает, пока из суда не придёт бумага.