В Мздове мужчина потерял глаз
 
В четверг к исходу присутствия, в кабинете освидетельствования Мздовского бюро, где на клеёнке подсыхал холодец, а Сашаль на полотенце выдохся до запаха свёклы, гноилась чужая глазница.
Анатоль Сметович Распилов черпал холодец, не глядя на освидетельствуемого. Шкряб вёл лист. Гражданин Авансов сидел напротив с лункой, где прежде стояло яблоко, и говорил в пространство.
Лунка была пустая. Внутри, в глубине орбиты, желтовато-розовое гнойничьё тянуло паутинками слизи к краям, паутинки подрагивали при каждом повороте головы, как сопли у ребёнка без платка. Пахло варёной капустой, старой повязкой, чем-то сладковатым, как прокисшая каша.
«Мне семь раз снимали крышку, масло не слили, глаз скис и его вынули ложкой», сказал Авансов.
Распилов кивнул на орбиту, будто на миску.
«Пиши: после энуклеации. Давность месяц с лишним. Острый акт уже съеден. А съеденный акт в таблицу не возвращается, как холодец в миску».
Шкряб заскрипел пером. Распилов подцепил хрен.
«Витреальную полость забили полидиметилсилоксаном. При долгой тампонаде эмульгирует. Капельки дробятся, ползут в ткани, как икра из лопнувшего пузырька, застревают в углах камеры. Там мутнеют, стынут клочками, как жир на бульоне. Пути оттока встают, давление растёт, как в бутыли с брагой, которую не открыли. Глаз надувается, твердеет. Роговица мутнеет: сначала молоком, потом кожей варёного сала. Хрусталик скисает. Зрачок съёживается, наливается серым. Сосуды лопаются, кровь уходит под сетчатку, глаз изнутри похож на свиной паштет, тёмный, рыхлый, с прожилками. Яблоко идёт в субатрофию. Дальше либо слепой варёный картофель, либо энуклеация. Выбрали ложку».
«Почему семь входов?» спросил Шкряб.
«Дабы сложность случая закрыла статью. Первый вход витрэктомия с заливкой. Потом правка сетчатки, что отошла, как начинка от теста. Дальше крышку снимали по регламенту. Каждый заход кормит показатель высокотехнологичности. Масло не диагноз. Масло есть расходник. Как хрен. Съел и забыл».
Распилов намазал холодец на баранку и размазал круговыми движениями. Точно так же по орбите водили резцом, отсекая и прижигая.
«Пиши: особенность течения после тампонады. Вторичная офтальмогипертензия. Исход органоуносящий».
«А ятрогенное преступление?»
«Ятрогения есть спрос с больницы. Особенность течения есть спрос с бумаги, а бумага не платит. Господин Многозадаев, врач-юрист-руководитель-учредитель в одном лице, учреждение своё уже перевесил на другую вывеску. Прежний юрликвид растворился, как желатин в тёплом бульоне, а новый глаз не заливал. Марья Кучерей завтра принесёт иск на двадцать миллионов. Деньги любят формулировку без субъекта».
«Глаз болел, как гнилая картофелина, пока его не вынули», сказал Авансов.
Распилов смотрел в миску и вспоминал то, о чём не пишут в актах. Склерозированный шарик в чехле из спаек. При сечении масло вытекает комьями, как измазня из уха, со вставками отмершей сетчатки, похожими на шкварки. Капли сидят в тканях пузырьками, как жир в мраморной говядине. Строма роговицы набухает, разрыхляется, на разрезе как тесто, забродившее до дыр. Здесь уже ничего не спасти. Здесь спасают бумагу.
«Боль в таблицу процентов не встаёт отдельной строкой, буде орган изъят. Изъятый орган есть свершившийся факт. Факт кормит акт. Акт кормит экспертизу. Экспертиза кормит суд. Суд кормит отчёт. Пиши процент стойкой утраты. Сетчатку природа отклеила, масло технология подпёрла, семь крышек сложность освоила, энуклеацию исход закрепил».
Авансов шмыгнул. В лунке появилось мутное розоватое скопление, ползло к краю, качнулось, осталось. Что-то вроде секрета со дна тухлого яйца, когда скорлупу трясут. Пахло теперь явно казённым борщом, казённой мочой, казённым йодом.
«Глаз казённый до первого масла. А масло казённое до первого акта».
Шкряб поставил точку. Акт был написан. Акт был исполнен. Акт был съеден.