Флоровский и метод
Что значит «вперёд к Отцам»?

«Вернуться к Отцам» — формула, которую легко понять неправильно. Одни слышат в ней призыв повторять древние тексты слово в слово. Другие — церковную версию ностальгии по «золотому веку». Но Георгий Флоровский предлагал нечто куда более трудное.

Вопрос, который он ставит, звучит так: как мыслить по-христиански в современности — не начиная каждый раз с нуля, но и не превращая Предание в музейную реконструкцию? Речь не о любви к патристике. Речь о том, возможна ли вообще теология, которая не растворяется в чужих философских схемах и не замыкается в археологии текстов.

Здесь нужно провести три различения. Без них разговор быстро скатывается в лозунги.

Первое: возвращение к Отцам — не повторение Отцов. «Вперёд к Отцам» у Флоровского — это не цитатное воспроизводство. Это творческое усвоение патристического ума: способа мыслить изнутри церковного опыта. Копировать готовые формулы — значит как раз перестать делать то, что делали сами Отцы.

Второе: Предание — не традиционализм. Предание — живая передача истины в истории. Традиционализм — превращение прошлого в неприкосновенный набор ответов. Флоровский критикует не только модернистское растворение теологии. Он критикует и мнимую «верность», которая фактически перестаёт мыслить.

Третье: философский язык — не внешняя упаковка. Тут входит тема «христианского эллинизма». Флоровский не считает греческий философский язык случайной оболочкой для «чисто библейского содержания». Встреча христианской веры с греческой мыслью — не внешнее заимствование, а исторически необходимая работа прояснения догмата. Именно поэтому возвращение к Отцам для Флоровского — не бегство от современности, а школа различения, через которую современность вообще можно мыслить церковно.

Как это связано? Логика Флоровского выстраивается так. Христианство всегда живёт в истории — и потому неизбежно говорит на языках культуры. Но не всякий культурный язык одинаково адекватен церковному опыту. Отцы важны не потому, что они «древние авторитеты». Они важны потому, что в них Церковь уже проделала колоссальную работу различения, очищения и догматического прояснения. Поэтому входить в современность нужно через школу Отцов — как через уже выработанную дисциплину мышления. Не отвергая философию вообще, но и не хватаясь за любую актуальную схему без разбора.

Здесь есть не только православная тема. Католический читатель узнает спор о соотношении ressourcement (возвращения к источникам) и неосхоластики. Протестантский читатель услышит близкий вопрос: что именно нормирует теологию — библейский текст в его первичности или также историческая работа Церкви над его догматическим прочтением? Но у Флоровского акцент именно на неопатристическом синтезе как нормативной школе церковного ума. Именно поэтому Никейский и Халкидонский догматы для Флоровского важны не как музейные формулы, а как примеры того, как Церковь научилась мыслить веру, не растворяя её ни в библеизме, ни в философской абстракции.

Что это меняет? Мы перестаём понимать патристику как архив цитат. Мы точнее различаем Предание и архаизацию. Мы видим: вопрос о языке теологии — не технический, а догматически важный. И мы понимаем, почему православная теология XX века так настойчиво спорила не только с модернизмом, но и с учебниковым схоластицизмом.

А вот вопрос, с которым стоит остаться: где проходит граница между творческой верностью Отцам — и простым повторением прошлого?