Геофилософия

Когда начался настоящий 20 век?

Как хорошо, что есть такие книги, которые сразу увлекают своим замыслом. Одна из таких книг — «Terror from the air» Петера Слотердайка. Для меня Слотердайк один из главных мыслителей пространства и земли. Эта книга на близкую тему. По мнению Слотердейка, 20 век начался в конкретный день и в конкретном месте: 22 апреля 1915 года в Ипре на севере Франции.

В это день немецкая армия применила хлорный газ, предназначенный для неизбирательного уничтожения противника. До этого война, как её описывал Клаузевиц и практиковал Наполеон, предполагала в первую очередь атаку на жизненно важные точки противника.

Применение же отравляющего газа ознаменовало переход от классической войны к терроризму. Этот террор с воздуха положил начало эпохе, в которой главной идеей стало не уничтожение тела врага, а его окружение. С тех пор атаке подвергались (как в военное, так и в мирное время) сами условия, которые необходимы человеку для жизни. Этот вид терроризма стал основой современной и постмодернистской войны, от токсичного газа Первой мировой до нацистского «Циклона-Б», использованного в Освенциме; от бомбардировки Дрездена до нападения на Башни-близнецы 11 сентября.

К слову, такое же изменение в правилах когда-то произвел Наполеон. Это описывается (внезапно) в романе Литтелла «Благоволительницы», потрясающе точный фрагмент:

Недалеко от Полтавы, в декабре 1708 года расположилась штаб-квартира Карла Двенадцатого. Он и Петр искусно маневрировали, берегли солдат, и поэтому месяцами вытанцовывали друг перед другом.

Потом в Полтаве Петр делает резкий выпад в сторону шведов, и те сразу отступают. Таковы правила феодальной войны, войны правителей, заботящихся о чести и, что важно, равных между собой, их война, по сути, остается куртуазной, напоминает церемониальные игры или парады, становится почти театральным действием и, к слову, не слишком кровавым.

Позже, когда слуга короля, крестьянин или бюргер, превращается в гражданина, то есть когда государство демократизируется, война вдруг становится всеобщей и ужасной, все приобретает серьезный оборот.

Наполеон победил Европу вовсе не потому, что имел самую многочисленную армию, и не потому, что в стратегии превосходил своих противников, а потому, что старые монархии вели с ним войну по старинке, в установленных рамках.

А для Наполеона ограничений уже не существовало. Наполеоновская Франция открыла дорогу талантам, как говорится, граждане вошли в правительство, государство устанавливало законы и порядки, но властвовал народ; и, конечно, такая Франция вела уже тотальную войну, используя все возможные силы. И только когда враги это поняли и стали делать то же самое, когда Ростопчин сжег Москву, а Александр поднял казаков и крестьян, чтобы задать жару отступавшей Великой армии, везение изменило Франции.

На войне Петр и Карл Двенадцатый рисковали только маленькой ставкой и, потеряв ее, останавливали игру. Но когда в войне участвует целая нация, на кону оказывается все, и нация вынуждена ставить и ставить до полного банкротства.

Новый год начинается с приятной и неожиданной новости — моя книга о геофилософии «Кто придумал землю?» стала лауреатом литературной премии им. Николая Рубакина.

Спасибо составу жюри, среди которых — нейрофизиолог, профессор МГУ Александр Каплан, главный редактор Ad Marginem Александр Иванов, главред «Альпина Паблишер» Сергей Турко, директор «Центр STS» ЕУ Ольга Бычкова и другие.

Радостно, что постепенно тема философского осмысления земли становится заметной и важной. Спасибо вам, за то, что читаете этот канал, без которого не было бы этой книги.

Также ненавязчиво напоминаю, что книга продается во всех сетевых и независимых книжных, на маркетплейсах, а также ее можно почитать на Яндекс Книгах.

Самая загадочная карта Нового времени

Возвращаюсь из бесконечных дел, связанных с диссертацией и лекциями. И хочу рассказать удивительную историю об одной карте. Знакомьтесь, это — «Карта мира шутовского колпака», опубликованная около 1590 года в Антверпене. На тот момент Антверпен — столица европейской картографической революции. Однако эта карта выглядит как насмешка над мастерами-картографами.

У этой карты нет определенного автора. Единственное, что мы о ней знаем — это то, что автор называл сам себя якобы Эпиктоний Космополит (но в других источниках это имя не встречается). Он нам рассказал о себе лишь один афоризм — «Демокрит смеялся над миром, Гераклит рыдал над ним, а Эпиктоний Космополит его изобразил». Или же, как в некоторых переводах — обезобразил.

По сути, именно обезображивание существующей карты мы здесь и видим. Эпиктоний поместил вместо лица шута — искаженную карту Абрахама Ортелия из его атласа «Зрелище круга земного» («Театр мира»). Это был первый атлас в современном виде, им же вдохновлялся и Шекспир с его формулой «весь мир — театр» (по сути, это означает, не то, что «мы все носим маски», а то, что карта и атлас дают возможность увидеть сразу весь мир, как будто мы в театре).

Но шутовская карта искажает легендарного Ортелия и смеется над ним. Мы можем увидеть в ней несколько ключевых смыслов:

1. Если география у Ортелия была «глазом философии», то карта-шут стремится нарушить это соответствие и показывает, что взгляд сверху больше не гарантирует универсального понимания мира.

2. Карты — это всегда воображение, потому что невозможно представить весь мир целиком без искажений. Его всегда нужно достраивать.

3. Карта-шут смеётся над уверенностью картографов, что существует «правильный» мир, который можно удержать в линиях и координатах.

4. У карты есть и моральный смысл: показать человеку его беспомощность, несмотря на попытку визуально с помощью карт властвовать над всем пространством (ведь именно шут говорит правду королю).

Если вам интересно разобраться с этой темой подробнее, то настоятельно рекомендую статью Станислава Гавриленко об этой шутовской карте. Пожалуй, это один из лучших академических текстов, который я читал в этом году.

Как люди находили край земли?

Раньше в картографии была такая идея — finis terrae, то есть «конец земли». Так называли места, где суша уходила в океан и дальше начиналась неизвестность. Для многих античных авторов такие точки располагались на самом западе ойкумены. Позже это имя закрепилось за несколькими конкретными мысами в Галисии и Бретани: Финистерре в Испании и Финистер во Франции буквально унаследовали название «края земли» и до сих пор живут в этом немного воображаемом статусе.

Важно, что finis terrae никогда не был просто географическим фактом. Это всегда был образ границы мира, который складывался из мифов, торговых маршрутов и иногда религиозных представлений. Там, где для римских моряков заканчивалась привычная береговая линия и начинался Атлантический океан, возникало ощущение встречи с «морем тьмы». Эта формула сочетала в себе страх перед бурями, смутные знания о дальних землях и древние кельтские культы солнца на западных мысах, где наблюдали закат почти как космический ритуал.

Средневековые картографы подхватили эту чувствительность к краю. На средневековых mappa mundi периферия почти никогда не выглядит пустой. Кромка круга заполнялась надписями, чудовищами, странными народами с головами собак и примерами наказаний для грешников. Там же могли располагаться необитаемые острова и туманные земли, где живут народы, о которых известно только по слухам. На этих картах видно, что край мира интересовал людей не меньше центра их собственного мира. В позднем Средневековье и раннее Новое время европейские карты постепенно расширяют видимый мир. Появляются более точные очертания побережий Африки и Америки, появляются линии широт и долгот, и край земли отступает всё дальше. Однако сам жест «пометить конец» остаётся. На некоторых картах мыс Финистерре или западные участки Атлантики снабжены надписями, которые напоминают древний страх перед неизвестными водами. В названии сохраняется латинский след finis terrae, и даже когда географы уже понимают, что дальше есть другие континенты, старое имя продолжает работать как маркер древнего страха.

Современная картография вроде бы отменяет finis terrae. Спутниковые снимки, гугл-карты, точные навигационные системы создают мир без пустых зон. У нас на экране нет белых пятен. При этом парадоксальным образом растёт интерес к «концам света» как к туристическим брендам. Самая южная часть Южной Америки, крайние северные мысы, камчатские и курильские ландшафты — всё это подается через ту же формулу: приехать туда, где «заканчивается» привычная земля и начинается иное пространство.

Лично для меня finis terrae — очень интересное проявление географического воображения. Потому что обычно там, где человек рисовал край земли или край света, он одновременно рисовал и начало чего-то нового. На фото — как раз мыс Финистерре в Испании. Сейчас мы, конечно, знаем, что там дальше, но если на секунду представить далекую неизвестность, то от такого вида захватывает дух.

Земля и тело. Моя лекция по геофилософии

UPD: лекция прочитана. Запись и материалы можно посмотреть вот здесь.

→ 12 ноября, 19:00, наб. Обводного, д. 74.

Часто видел сравнения фотографий земли и тела человека. Как будто части нашего тела похожи на геологические объекты: вены похожи на реки, кожа похожа на пустыню, голубые глаза — на озера и так далее. Эта эстетическая интуиция справедлива и с точки зрения геофилософии: связь земли и нашего тела увидели еще в 20 веке Гуссерль, Мерло-Понти и Деррида.

Об их взгляде на Землю мы и поговорим на нашей встрече. Обсудим то, как тема телесности становится поводом для геологических осадков, идеальных форм геометрии и размышлений о «родном» пространстве Земли.

Крёстный отец облаков

В начале 19 века английский исследователь Люк Говард предложил классификацию облаков, которая существует до сих пор: перистые, кучевые, слоистые, дождевые. Эта система родилась между наукой и поэзией. Говард не был ученым в строгом смысле этого слова, но его внимание к небу оказалось созвучным духу времени, когда и любители, и профессионалы видели в облаках метафору переменчивости жизни (в духе романтизма, конечно).

Уже через несколько лет художники и учёные начинают создавать целые атласы облаков. На гравюрах облака изображались так же точно, как растения в ботанических справочниках. Но при этом в рисунках чувствовался художественный трепет, потому что облако всегда ускользает и меняется. Атласы словно фиксировали то, что по своей природе и сути совсем не фиксируется.

Для художников облака были школой наблюдения и тренировали чуткость взгляда. Каспар Давид Фридрих, Уильям Тёрнер и многие другие писали небо так, будто именно оно выражает суть пейзажа. У Тёрнера облака становятся драмой света и тьмы, у Фридриха это молитвенная завеса между человеком и бесконечностью. Можно сказать, что атласы облаков дали живописи язык, которым она могла говорить о том, что было далеким и незаметным.

В науке же облака становились частью новой дисциплины — метеорологии. Потому что 19 век открыл для Европы возможность предсказывать погоду, управлять временем путешествий и даже сельским хозяйством. Это своеобразная революция в отношениях человека и природы. Облачный атлас становился инструментом наблюдения, безусловно. Но вместе с этим он был и своего рода эстетическим манифестом, потому что даже строгая классификация (научная) рождалась из любования.

Сегодня старые атласы облаков выглядят весьма медитативно. Они являются примером того, как знание и воображение создают единый образ. И в этом есть своя утопия: облако как объект науки и как поэтический знак соединяются на одном листе бумаги.

На картинке — один из набросков замечательного Люка Говарда.

Хорошие новости: моя книга появилась на Яндекс.Книгах и теперь ее можно почитать в электронном формате в любой точке земного шара.

→ Читать

Как не стоит писать книги о философии и географии

Когда-то я тут уже писал о странной статье Дмитрия Замятина. Продолжу эту серию — теперь на очереди книга, название которой меня сначала очень порадовало. Я говорю о книге М. К. Петрова «Философские проблемы географии». Когда я только увидел обложку этой книги, то подумал — ура, наконец-то я нашел исследование, которое полностью совпадает с моими интересами. Но все оказалось не так.

Во-первых, это не совсем книга и не авторское исследование, а скорее «учебное пособие». Кавычки здесь обязательны, так как именно такое определение дает сам автор, и в аннотации к книге мы тоже это видим: издание предназначено для студентов, планирующих сдавать экзамен по философии.

Тут я подумал: ну хорошо, раз для студентов и для экзамена, то, наверное, там будет обзор методологии и как мы, например, с точки зрения философии науки можем рассматривать географию (это весьма полезно, если речь идет об аспирантах геофаков, планирующих сдавать аспирантский экзамен по философии науки).

Но тут нас ждет второй момент. «Учебного» и философского материала в книге тоже крайне мало. Петров особо ничего не говорит о географии, а там более о философии, вместо этого — гигантские цитаты из поэзии Пушкина и Лермонтова (фото 2), общие факты из теории антропогенеза и гигантские черно-белые иллюстрации с изображением, например, Храма Василия Блаженного в Москве или портретами Петра I, Руссо и Джордано Бруно (и все это на соседних страницах).

Отдельный момент, который меня удивил. В книге невероятное количество вставок в жанре «краткая биографическая справка». Например, мы можем узнать годы жизни Мандельштама, даты выходов сборников стихов Гумилева, иногда — даже даты жизни ученых, например, Докучаева.

Возможно, Петров опирался в большей степени на дополнительное название своей работы — «Натурфилософская парадигма», и поэтому так подробно изучал тему природу в русской поэзии (чего стоят внезапные разборы Есенина и Заболоцкого). Однако эта связь тоже не очень ясна. Справедливости ради, надо сказать, что немного размышлений о географии и экологии в книге все-таки есть, например:

В экологии человека, по словам Лихачева, есть два раздела — экология биологическая и экология культурная или нравственная. Убить человека биологически может несоблюдение законов биологической экологии, убить человека нравственно может несоблюдение экологии культурной.

На этом пассаже книга заканчивается. В общем, философские проблемы географии еще ждут изучения :)

Ностальгия, земля и время

Долгое время ностальгия была пространственным чувством. Что это значит? Изначально ностальгия была исключительно тоской по родине — по тем местам, где человек когда-то жил, но переехал. Ностальгией «болели» студенты эпохи Нового времени, швейцарские наемники и слуги, которые уезжали в другие страны за лучшей жизнью.

→ Сделал об этом подробное видео, посмотреть можно вот здесь: youtu.be/F-EeJT8c0u8?si=K6oVQxkvxSZL1iDQ

Здесь скажу чуть подробнее вот о чем. В 18 веке взгляд на ностальгию меняется. Ностальгия покидает землю. Теперь она становится также и болезнью времени. В этом значительную роль сыграли три персонажа — Кант, Руссо и Новалис. Именно они активно развивали линию, которая отделила ностальгию от пространства и привязала ко времени.

Руссо и Кант писали о том, что чаще всего мы ностальгируем по детству, а Новалис пошел дальше и заметил: мы также ностальгируем и по детству всего человечества, то есть по тем древним культурам, которые больше не с нами — от древнего Вавилона до античной Греции.

Эта идея нашла интересное выражение в живописи. Вообще начало 19 века — невероятно ностальгическая эпоха (не в последнюю очередь из-за Французской революции). Так вот, художник Томас Коул нарисовал оригинальный цикл под названием «Путь империи». В нем мнооого тоски по прошлому. В этом цикле пять картин — Первобытное состояние, Пастораль, Расцвет, Крушение и Запустение.

Добавляю эти картины к посту — в том порядке, который предполагал сам Коул. Это хорошая иллюстрация к ностальгии, потому что здесь показано, как с изменением времени меняется и место.

Подробнее рассказываю здесь.

На мою книгу по геофилософии постепенно появляются рецензии. Одна из самых интересных вышла на N+1. Ее написал Дмитрий Борисов. Приведу фрагмент из его текста:

Не привыкайте к земле

Придумать в названии книги означает ввести землю (и с маленькой буквы, и Землю как планету) в поле философии, то есть проблематизировать, концептуализировать и сделать ее предметом философских изысканий.

Исследователь современной философии Максимилиан Неаполитанский утверждает, что ранее ему не попадалось ни одной целостной антологии философских штудий о земле — ни на русском, ни на каком-либо другом языке (и действительно, по запросу «land studies» находятся лишь геологические или геодезические исследования). Этот библиографический пробел, связанный с геофилософией, геоисторией и геополитикой, автор пытается заполнить.

Однако если абстрагироваться собственно от «земной темы», то книгу можно воспринимать и как добротный справочник по истории философии, изучение которого можно начинать с любой главы. Возможно, для первичного ознакомления со многими теориями и концептами эта книга подойдет лучше всего, так как проще в данном случае ни разу не означает плоше.

Прочитать рецензию полностью можно здесь.

Кстати, если вы еще не приобрели книгу, на маркетплейсах сейчас довольно большие скидки, так что книгу удачно можно заказать на WB или Ozon.

Политика сада

Ещё в Древней Персии появляется концепция сада, который символизировал рай на земле. Высокие стены защищали его от внешнего мира, внутри был порядок с аккуратными каналами и аллеями. Этот идеальный порядок природы оказывался метафорой идеального порядка государства, где всё находится на своём месте. Его, как замечает Слотердайк, обеспечивали стены города, иногда заменявшие собой божество, которое всегда наблюдает.

В эпоху Возрождения и особенно при абсолютизме сады превращаются в тщательно спланированные политические манифесты. Самый известный пример — Версаль Андре Ленотра, где аллеи и клумбы образуют сложный геометрический рисунок, видимый с высоты дворца. Прогулка по Версалю была строго заданной, маршруты направляли гостей, демонстрируя им власть короля буквально шаг за шагом. Такая архитектура сада редко оставляла места случаю. Даже вода подчинялась воле монарха: фонтаны включались только тогда, когда по аллеям проходил король, подчёркивая власть суверена над силами природы.

Древняя политико-теологическая логика сохранялась очень долго — сад должен быть в центре государства, таким «райским ядром», задающим норму пространства и времени власти. Петербургская попытка такого центра — Летний сад Петра I. Его регулярная сетка боскетов, программный скульптурный ряд и управляемая гидрография между Невой, Фонтанкой и Лебяжьей канавкой создавали образ рая как административного эталона.

Чуть позже, уже в 19 веке появляется обновленный взгляд. Отличный пример тут — это Павловский парк, показательный образ «анархического сочетания»: компактные французские партеры и аллеи у дворца переходят в английский пейзаж вдоль петляющей реки Славянки. Просветительская рационализация маршрутов и павильонов сосуществует с романтической драматургией видов, руин и дальних перспектив. Исторически территория современного Павловска фактически входила в единый дворцово-парковый ансамбль. Сегодня часть этого пространства занята городской застройкой, и прежний «непрерывный сад» работает уже как город, организованной по принципу парка.

Видимо, следующим летом придет время делать геофилософские прогулки по всем этим местам.

Друзья, спасибо вам за участие в презентации и теплую встречу в Москве. Получилось здорово, отдельное спасибо Павлу Костюку за модерацию и интересные вопросы, и магазину «Пиотровский» за книжную атмосферу и красивые светлые залы.

Еще напомню, что книга уже появилась во всех сетевых и независимых книжных: от Буквоеда и Подписных до Фаланстера и Ozon’а.

Также книга доехала и до самого Пиотровского.