572. Примечание к прим. №507
А мне никто не интересен, кроме меня.
Я никого в жизни не любил. Конкретного, живого человека. Уважал, сочувствовал, испытывал симпатию, привязанность — сколько угодно. Но я никогда никого не любил. Никогда не отдавал себя. А только одаривал собой (не самим собой, а созданным мной), просвещал. Очень трезво и рационалистично.
Розанов писал:
…среди „свинства“ русских есть правда одно дорогое качество — интимность, задушевность. Евреи — то же. И вот этой чертою они ужасно связываются с русскими. Только русский есть пьяный задушевный человек, а еврей есть трезвый задушевный человек.
За всю жизнь я не выпил и рюмки вина. Люди — интимно, душевно — мне, собственно говоря, неинтересны. Розанова я, что называется, «в глаза не видел» (прим. 578). Не удосужился пойти в библиотеку, посмотреть на его портрет (есть в декадентских журналах, например). Не интересовался его книгами, не попавшими мне в руки. А это количественно 80% его наследия. Качественно, конечно, процентов 20, ибо лучшее я читал, но всё равно это небрежение, равнодушие. (Писал это 2.12.1986 г. Потом, через год, мне под нос подсунули другие книги и фотографии.)
Вечная поглощённость самим собой, своими переживаниями (прим. 606). Сказали бы: «Можно уехать». Я бы прям так, в пиджачке (прим. 798) и брючках, в тот же день в самолёт…
Ну, несколько бы замешкался со сбором и вывозом дневников, конспектов, множества книг с аппаратом пометок (прим. 771). Среди этой суматохи если спросили бы: «С людьми же порываешь: как самочувствие?» — «С людьми? Какими? Ах, эти…»
Впрочем, возможно, я преувеличиваю. Нет, прощался бы в аэровокзале и было бы грустно. Но ни одного жеста, никаких объятий-поцелуев. Всё очень чопорно и просто.
Может быть, и заплакал бы. Потом уже, в самолёте.
Над собой.
И это уже точно.
#Автобиографическиефрагменты