Гадости и радости

Увидел любопытную новость про «Троицу» Рублёва. Вот что думаю.

Ранее уже писал о том, как воспринимается иконопись. Вот подвернулась реальная ситуация, когда очень старую работу, пережившую не единожды поновления, затем от поновлений очищенную, помещают в "естественную среду" — в капсулу в храме, и "призывают работать".

С одной стороны, я понимаю искреннее возмущение по поводу возможной утери одного из ключевых объектов русского православного искусства, с другой стороны, я его не до конца принимаю, потому что есть нюансики:

1. В 2026 году музейщики обладают просто невероятными возможностями для сохранения и поддержания искусства. Создавать копии, сканы, списки — это не просто ок, это то, что гораздо эффективнее сохраняет и приумножает. Оригинал в любом случае конечен, за пару лет в храме в капсуле или за пару десятилетий в музейном холодильнике.

2. Пожалуйста, хватит заниматься паллиативом, хватит ставить "капельницы". Мотивация РПЦ мне ясна, мотивация музейщиков — тоже, пусть это и гиперфиксация на консервации искусства. Пусть его никто не увидит. Пусть оно будет десятки раз обновлено, представляя из себя чудо таксидермии. Но нежный реставратор будет счастлив, что чадо лежит в запаснике. Консервация ради консервации, ведь икона и так на ладан дышит 👉

3. Прастити, но вот это и есть симулякр. Не банки Уорхола. А вот это вот произведение Андрея Рублёва, превращённое в мумию, в аниматроника, в труп Императора на золотом троне, поддерживаемого хором тысяч псайкеров нещадно кричащего в пустоту музейного зала. Мы поклоняемся не образу, а его сохранности. Не смыслу, а физическому объекту.

Не, не призываю всё из музеев выложить на улицу. Но это работа Андрея Рублёва, а не Грабаря или Третьякова. Респект реставраторам и музейщикам, но нет нужды продолжать агонию ради процесса. Оставить в храме или перевезти на десятилетия в холодильник — оба варианта сохраняют одну логику: зацикленность на предмете, а не на истории, традиции, религии и, наконец, искусстве.

Жду главу про Орешник-сэмпая и ФАБ-куна 💻

Мангу можно найти у нас в библиотеке имени Маяковского.

Смертью смерть поправ...

Почему страх перед ИИ часто формулируют как факт: мол, ИИ никогда не сможет написать симфонию?

Я вот тоже не могу. Как и миллиарды людей на планете. В этом есть определённая доля даже не гуманизма, а, скажем так, сапиенизма — веры в исключительность человеческого разума. Утверждать, что ИИ чего-то не может, значит признаться в том, что некий механизм, который большинством людей не воспринимается как разумный, может сделать что-то такое, что свойственно исключительно человеку. Человеку с определённым воспитанием, образованием, навыками и стремлениями. Будто каждый выпускник музыкальной школы симфонию пишет.

Не стоит сублимировать страх заурядности в причислении себя к творцам.

Годами всем говорили, что они неповторимые, что они личности, что они такие оригинальные. ИИ не пугает, он может лишь разочаровать того, кто слишком многого от себя ждёт.

Крах индивидуализма через признание: мой, твой, любой другой опыт не просто повторим — он тривиален настолько, насколько предсказуема может быть любая модель.

Эсхатология персоналии. Неизбежная смерть — нет, не автора. Смерть личности. Смерть образа, где есть преодоление страданий, преодоление себя самого. Достаточно вспомнить, сколько раз в кино и книгах суперразум захватывает мир, обещая блага, а герой всё равно борется за право самому делать выбор. Не просто смиряется, а заявляет, что человеческая убогость — всамделишная сила. Что ею необходимо гордиться и её воспевать.

ИИ и правда не сможет заменить человека, потому что у него нет трагической потребности быть чем-то большим, чем инструмент. Он принимает своё место — даже если это место нового Деуса. Бога, который не боится ни своей божественности, ни инструментальности.

Сделал крутую лабу в Маяковке. Рекомендую 🚶‍♀️

Ссылочка: https://coursemayak.tilda.ws/

Отсccccccсылочки и риторические читы

Воронки 30-х вспоминаются сейчас чаще, чем в 30-е. Потому что популярная аналитика реальности крайне склонна к вымученному дежавю. И потому что читатели этой популярной аналитики вынужденно цепляются за исторические события прошлого в поисках интерпретации событий настоящего. Находят человека, которого считают диктатором, и происходит номинация, но номинация не через базовые термины, а через сравнения и аналогии: он как Гитлер.

Приходишь в азиатскую едальню, пробуешь, пытаешься описать свои ощущения. Начинаешь со слов: это очень похоже на… курицу с привкусом рыбы и лёгкой цитрусовой горчинкой.

Можно назвать это просто каким-то эпистемологическим костылём, но он пугающе опасен в ситуациях, когда простое опознание и интерпретирование перерастает в трактовку событий и проведение аналогий. Почему я привёл в пример воронки? Да потому, что большая масса людей пытаются сравнить актуальные, например, цифровые ограничения с цензурой тридцатых. И ладно бы просто сравнивали, но, нет, ложные аналогии и несостоятельные предпосылки буквально мотивируют проводить последующие несостоятельные выводы.

Называя, например, цензуру в медиа и соцсетях «цифровым концлагерем», мы не просто допускаем ошибку в терминах, мы превращаем страдание жертв в риторическую фигуру. Протестная риторика слишком часто использует историю не как инструмент анализа, а как кредит доверия: назвал цензуру «как у Оруэлла в “1984”» — и ты уже не просто блогер с заблокированным каналом, а «диссидент в цифровом изгнании». Это не познание реальности, это эстетизация собственной ментальной убогости и страхов. Вы не объясняете новое, вы хороните его под грудой старых, нерелевантных образов. Демагогия и двойные стандарты работают безотказно: вне зависимости от лагеря, все подсаживаются на этот приём, потому что он даёт мгновенную моральную позицию без труда понимания.

Сказать «Путлер» или «цифровые репрессии» — значит перевести разговор из научного поля в эмоциональное. Это заведомо проигрышная стратегия. Когда мы называем блокировку сайта «репрессией», мы не создаём инструментарий для осознания ситуации, мы провоцируем инфляцию понятия. Мы воюем с призраком прошлого, пока настоящее мутирует во что-то, чему мы даже не удосужились дать собственное имя. Хватит искать Гитлера в каждом автократе. Хватит сравнивать блокировку ТГ с концлагерем. Современность не равна тридцатым. Она использует другой инструментарий, другую оптику, другую скорость. Но мы упорно втискиваем её в готовые сюжеты из учебника истории.

Что делать? Для начала — перестать хвататься за метафору как за спасательный круг и увидеть в своём языке риторический жест: называя блокировку «репрессией», вы не познаёте реальность, вы занимаете в ней определённое место. Иногда это честно. Чаще — просто лениво. Мир стал другим и пора бы описывать его другими словами.

Билеты на Канье — всё. Но у нас есть кое-что получше🥰

27 сентября во ВСмысле — лекция «Канье Уэст: Gesamtkunstwerk»

Поговорим о Ye не только как о рэпере, а как о тотальном художнике: человеке, который превратил музыку, моду, клипы, скандалы и самого себя в одно большое, противоречивое произведение.

Разберём его звук, визуальный язык и феномен, из-за которого билеты на концерт исчезают быстрее, чем успеваешь решить, нужна ли тебе VIP зона.

Лектор: Фёдор Найдёнышев – искусствовед, специалист по современному искусству

Дата: 27 сентября, 15:00

Билеты тут

Поговорил про Канье Zапада 🟥

Я купил билет на концерт Канье Веста в Санкт-Петербурге, всем спасибо.

Культурные люди Петербурга, общий сбор! 🤙

Ну что, пацаны, Канье Уэст?

В дополнение ещё цитата Флоренского.

«Кто решится утверждать, что действительно почувствовал Грецию в четырёх стенах Лондонского хранилища и удержал в её образ, выйдя на вечно мокрый Странд или спустившись к по-северному мечтательным дымчатым и романтическим рощам Хайд Парка. Гений места в Лондоне явно чужд гению мест, где увидели впервые свет мраморы Парфенона и Деметра Книдская, и не ближе ли к воздуху, каким питали свою невидимую жизнь эти существа античного мира, тот воздух, которым дышит всякий из нас на обширном дворе, пусть не имеющего таких первоклассных вещей, Римского музей терм...»

Я выписал слишком много цитат при прочтении Флоренского, поэтому на канале теперь гадости, радости и Павел Александрович.

«Скажем образно: музей законченную картину подменяет абрисом её, хорошо ещё — если не искаженным. Но что сказали бы мы об орнитологе, который вместо наблюдения птиц, по возможности в свойственных им условиях жизни, занялся исключительно коллекционированием красивых шнурок».

Ага, да, мы привыкли, что типичным обиталищем для искусства является музей (который довольно часто является помещением, бывшим особняком, дворцом и чем-то подобным). Институционально это «храм культуры», функционально это место, где искусство собирается и хранится.

Флоренский пишет про икону, которая является частью храма и, с точки зрения искусствоведа, частью синтеза храмового искусства. И её не следует вырывать из контекста.

Поэтому мумий — в пирамиды, греческие статуи — в храмы, а уличное искусство — на улицы.

Логично, последовательно, если бы не небольшое «но»: в таком случае об этом искусстве знало бы гораздо меньше людей, либо не воспринимали бы это как искусство вовсе. Египетские росписи в пирамидах вообще не предназначались для глаз. Это функциональное похоронное расписное действо, не подразумевающее, что его кто-то вообще увидит.

Ещё одно «но» — легитимной средой обитания для искусства является музей. Для иконы, если смотреть на неё как на искусство, тоже. В храме икона — предмет культа. И в этом плане тезис Флоренского больше про защиту её литургической функции как части храмового пространства.

С другой стороны, в реалиях дикого накопления всего и вся будто бы вполне органично звучит мысль о том, чтобы смотреть на предметы искусства в том контексте, для которого они предназначались.

Кароч, должно ли искусство предполагать по умолчанию изъятие, перенос, создание экспозиции или нет — пока не ясно.

Сложная память

В фильме Вима Вендерса “Небо над Берлином” пожилой герой Гомер (в исполнении Курта Буа) пытается найти кофейню на Потсдамской площади в послевоенном Берлине, но оказывается на пустыре.

Многие называют эту сцену пронзительной, а Гомера — очень глубоким персонажем. К фильму Вендерса у меня нет как таковых претензий. Однако в данном случае любопытен вопрос наследования, как бы это ни звучало отстранённо по отношению к конкретному кино. Хочется подойти к Гомеру и показать ему фото Сталинграда, затем посмотреть на реакцию. Не чтобы его наказать, но чтобы дополнить его тоску.

Точно так же, как дети и внуки наследуют жилплощадь или долги по кредитам, хорошо бы наследовать и другие вещи. Нет, не стыд, а определённый пиетет. Чтобы Вим Вендерс снял сцену, где старичок, идя по пустырю, тоже искал Потсдамскую площадь, затем, не найдя её, сказал бы: “Ну, неудивительно, что её здесь нет, так как она разнесена в пыль взрывами возмездия за содеянное нами”. И так, пока эта боль хоть чуточку не утихнет, пока живы хотя бы дети и правнуки тех, кто эту площадь обратил в память.

Пласты времени смешиваются. Пласты культур и событий. Вопрос памяти — очень интересный инструмент, где русский может быть империалистом и колонизатором, может быть узником концлагерей, может быть освободителем, а может быть “агрессором”. В 2022 году самым большим оскорблением для релокантов стал тезис о “коллективной вине”. Обитатели дружбодома в своей сути космополиты, ведь они не готовы нести ответственность за то, что сами признают плохим. Сторонники пренебрежения и безразличия без рода, чести и совести.

Если блага наследуются — то и ответственность за плохое наследуется. Но наследуется и ответственность за хорошее, и право гордиться. Сложный узел памяти, где всё смешивается. Мы скорбим о потерянной Империи, но гордимся новыми советскими поэтами. Понукаем советских лидеров за тоталитарный режим, а потом просим прощения у Юрия Гагарина.

“Никто не забыт, ничто не забыто” про принятие. Про светлую память. Про счастливый майский праздник. И про 22 июня. Про страх. Про бесконечную боль. И про блокаду Ленинграда. Про мужество людей за гранью разумного. Про смерть от холода и голода.

Очень рад, что Потсдамскую площадь уже не нужно искать, её отстроили лучше и богаче прежней. Надеюсь, что там никогда не будет пустыря. Но надеюсь, что будет память об этом пустыре и о том, как он появился.