В дальнейшем Радич и Корреа скорее двигались в сторону «странного», чем развивали исторические аллюзии. Но что в данном случае означает «странное»? Представим, что мы пытаемся описать музыкальное произведение. Можно сказать, что это «современный минимализм», «марш» или «веселая мелодия», — то есть обратиться к стилю, типу или настроению. Музыкант-профессионал сможет точнее разобрать структуру произведения, назвать отдельные аккорды и гармонические ходы. Но бывают такие сочинения, которые можно передать только через внемузыкальные сравнения. Например: «Это похоже на шум улицы, сквозь который пробиваются стук отбойного молотка и колыбельная, которую где-то далеко поют младенцу».

Странное — то есть пришедшее как будто из другой страны, с незнакомой, чужой по отношению к архитектуре стороны. Или, если воспользоваться термином Шкловского, остраненное: превращенное в необычное, чтобы спровоцировать более пристальное внимание, заставить остановиться и начать разглядывать. Это, пожалуй, главный метод Радича и Корреа. Павильоны в виде огромного камня или подушки из фольги; ресторан из двутавровых балок, которые подпирают массивные валуны; театр… здесь уже и сравнение подобрать непросто.

В этом контексте действительно легко вспомнить Александра Бродского, как это сделала Мария Элькина в канале «Город, говори», который тоже делает странными, новыми и незнакомыми материалы и конструкции, хорошо известные нам по повседневности. Но Радич действует почти противоположным образом, поэтому его проекты почти лишены ностальгии как культурного измерения. В отличие от работ Бродского, они не отсылают к какому-то другому пространственному опыту — даче, коммуналке, сараю, — который, вероятно, был у зрителя, а затем оказался вытеснен опытом взаимодействия с обычной архитектурой. Архитектура Радича движется в обратном направлении: она использует опыт, который у зрителя уже был, но прежде не связывался с архитектурой. Каждый видел крупные валуны и двутавровые балки — но почти наверняка не в таком сочетании.

Стремление вывести архитектуру за пределы привычных типологических, конструктивных и материальных рядов напоминает о «нереферентной архитектуре» Валерио Ольгиати и о близких ему практиках — Кристиане Керезе, Studio Anne Holtrop, OFFICE KGDVS и, возможно, amid.cero9. В 2024 году Радич и Керез, кстати, записали совместное интервью. Все эти практики возникли в период с середины 1990-х до конца 2000-х годов и каждая по-своему реагировала на политическую и культурную ситуацию рубежа веков.

В своем знаменитом «Глобальном политическом компасе архитектуры» Алехандро Заэра-Поло отвел подобным практикам сектор, связанный с возвращением к основам дисциплины: переосмыслением материальности, внимательным анализом архетипов и типологий, отказом от крупных масштабов и типовых задач. Иначе говоря, речь идет обо всем том, что получило ярлык архитектурной «автономии» и до сих пор так привлекает студентов.

С этой точки зрения выбор жюри Притцкеровской премии выглядит неожиданно «модным» — возможно, впервые со времени вручения премии SANAA в 2010 году. Но это, скорее, забавное совпадение, чем попытка кому-то угодить. А вопрос о том, насколько сам архитектор и его работы сегодня актуальны и интересны, лучше решать с помощью собственного, личного «компаса».

Этот пост — часть рассылки Facultative.

#практика #критика