Кирилл Рогов (политолог, журналист, филолог):
 
Значительную часть своей жизни я очень много читал художественной литературы. Что, в общем, не удивительно для филолога. Но я действительно очень любил художественную словесность, прежде всего прозу, и запоминал все стоящее как бы на ощупь. То есть сюжет мог толком не помнить, но фактуру письма помнил точно, действительно, как запоминаются тактильно какие-то поверхности или необычные ткани.
 
К определенному моменту жизни у меня было не совсем беспочвенное представление, что большинство стоящего на свете я прочитал. Но где-то к концу девяностых я читать разлюбил. Именно художественную литературу, фикшн. Что-то во мне испортилось, мне стало скучновато с ней. Нет, что-то было, попадались интересные вещи. Но вот это ощущение прозы как открытия новых "тактильных" переживаний ушло.
 
И к чему это длинное лирическое кружево? К тому что пережил ренессанс этого старого чувства, читая "Светотень" Кельмана. Когда читаешь, и думаешь: ну да, да, конечно, именно так это и должно быть описано, и как же никто раньше не догадался так писать! Как будто держишь в руках какой-то очень приятный предмет, например, бильярдный шар, и получаешь от его веса, формы и поверхности удовольствие, но все это еще где-то внутри тебя, где-то посередине между животом и горлом.
 
Первый уровень очевиден - роман о режиссере представляет собой как бы запись воображаемого фильма, им самим о себе снятом. Шедевр же состоит в том, что большая часть романа построена на несобственно прямой речи, т.е. незаковыченных как бы монологах героев, что как бы противоречит первому уровню: в норме фильмы не состоят из внутренних монологов. И это фильм не состоит. Но внутри монолога окружающая героя действительность подчинена тем приемам выстраивания планов и киносцен, которые здесь же и описываются в работе главного героя книги. Взгляд внутренних монологов героев является проекцией режиссерского зрения.
 
И вся эта сложная конструкция производит впечатление абсолютной легкости. Как будто иначе просто и нельзя. И странно только, что все мы так раньше не видели мир - ведь что может быть естественнее и ближе к правде?
 
Читал я по-русски в реально изумительном переводе Александры Берлиной. Сама она пишет о заглавии. По-немецки Lichtspiel, но это не только игра света, но и немецкое название раннего кинематографа. Она обдумывала вариант "Синема". "Светотень" лучше в проекции на сюжет - о котором ничего не говорю, но который принесет читателю - уехавшему и не уехавшему - свою, отдельную область открытий и сильных переживаний и достоин отдельного разбора. Однако "Светотень" теряет важную часть оригинального заглавия - функцию метаописания. Конкурирующий вариант мог бы быть "Кинопленка", он теряет метафорическое напряжение тематики, но зато оттеняет сюжетный контрапункт.
 
....... А что мне дальше читать? Вот вопрос.
 
(На этот вопрос отвечаем так: конечно, «Что мы можем знать» Иэна Макьюэна!)
 
https://store.fresh-verlag.com/products/Svetoten-avtor-Daniel-Kelman-p734003298