Даже Циклопа жалко

Вернулся в Париж и посмотрел, наконец, «Одиссею» Кристофера Нолана. После просмотра осознал, что это совсем не голливудское кино по своему ДНК. Здесь нет ни героев, ни победы, ни славы, а есть только насилие, которое всегда возвращается в родную Итаку, к тем, откуда его принесли. А единственная награда, на которую ты можешь в этом случае рассчитывать, это узнавание верного пса.

«Одиссея» визуально и нарративно сильно напоминает драму «Дюнкерк». Для меня это и есть антивоенный диптих Нолана про ничтожность человека в молохе истории. Камера ван Хойтема и там, и там показывает величественные и пустынные пейзажи, бунтующее море и слишком хрупкий образ каждого человека на этом фоне, в какие бы величественные доспехи он ни был облачен. Разбушевавшаяся стихия напоминает о бессилии человечества.

Скалистые берега в «Одиссее» и пляжи «Дюнкерка» созвучны в своей актуальности. Поэтому это не просто экранизация великой поэмы Гомера: у Нолана все максимально очищено от богов, мифологии и предрассудков. Здесь рассказано про нас, про здесь и сейчас. Режиссер в обоих фильмах окунает зрителей в круговорот между Сциллой и Харибдой, намеренно не позволяя перевести дыхание. Вот почему и нужен такой большой экран, чтобы зритель захлебнулся и максимально почувствовал себя внутри того самого Троянского коня или в пещере с Циклопом, из которой не выбраться.

«Одиссея» Нолана, несмотря на размах, превращается в клаустрофобный кошмар. Это кино про отсутствие воздуха и величия. Нолана больше интересует не воинская слава Одиссея, а то, что происходит у него внутри, то есть душевные травмы. Погибшие герои во главе с Агамемноном в сцене Аида предстают жалкими, брошенными и обиженными. Им уже не до почестей – они предпочли бы быть живыми. И в «Дюнкерке», и в «Одиссее» мы видим обезумевшие глаза обычных людей, которые делают все, что в их силах. Неважно, что тут речь про Троянскую войну, а там про Вторую мировую. Это неразличимая масса, которую уже сожрала война и приказы предводителей. В обоих фильмах мы видим испуганных воинов, увидевших свой ад еще при жизни. Это и есть настоящее лицо того, что обычно скрывается за патриотическими речами.

Поэтому и возвращаться Одиссей не торопится, а стыдливо поедает лотосы, заглушая боль на острове Калипсо. Чувство вины и осознание причиненного зла - ключевой мотив. Вернуться домой героем уже не получится. Это травма и наказание, от которых не сбежать. Важно, что Нолан показывает, как его Одиссей в живом исполнении Мэтта Деймона осознает: в их стратегии в Трое не было никакого достоинства. Он вспоминает варварские разрушения, убийства мирных троянцев и насилие над ними. В его сознании то и дело возникает то ли казненная жрица Афины, то ли сама обесчещенная богиня, которую в обоих случаях играет Зендая. Богиня мудрости и военного искусства тут лишается божественного и очеловечивается, потому что война не может быть чем-то возвышенным. Но именно она становится спутником его посттравматического сознания в фильме. Выходит, троянцы - не варвары. А греки нападают на самих себя, на цивилизацию, которая поклоняется тем же богам, что и они сами.

Эта неоправданная жестокость превращает героическое возвращение в испытание. Жертвы войны здесь все. Одиссей остается преследуемым прошлым и сломленным человеком. Жертвы - и его собственные солдаты, погибшие в бою или на обратном пути, и его почти осиротевший сын Телемах, вот-вот теряющий смысл жизни, и его почти овдовевшая жена Пенелопа, которой он даже по прибытии не спешил раскрыться. Жалко всех: и Цирцею, которая символично превращала своих оккупантов в свиней, и даже Циклопа, чей покой потревожили. Где-то вычитал, что Одиссей Нолана - тоже израненный ветеран, подобный Циклопу с разбитым лицом, инфантильному, хрупкому и обнаженному чудовищу.

В нормальном мире надо бы принимать другого, хоть тот и выглядит иначе, а не сразу направлять на него копья, как, кстати, и произошло в случае Лупиты Нионго за ее образ Елены. А лучше выслушать песни Сирен, чтобы помнить о своих ошибках и ужасах. Тогда получится мощная песня гуманизма, спрятанная внутри блокбастера.