Горящий куст

Книжный револьвер

Наши очередные книжные рекомендации на осень.

Три патрона от Егора:

Ральф Уолдо Эмерсон. «Нравственная философия»

Один из ключевых американских мыслителей, совершенно по-новому трактовавший человека и возможности взаимодействия с его опытом. Эмерсон оказал огромное влияние не только на формирование американской философии, в частности прагматизма, но и на Ницше, который воспринимал его как духовно близкого себе мыслителя.

Франсуаза Саган. «Смятая постель» (1977)

Мы ещё со времён Шекспира знаем, что весь мир - театр, но что это значит буквально, применительно к реальным чувствам и отношениям? Саган исследует границу между игрой и реальностью через сложные отношения двух людей, которые постепенно перестают понимать, где заканчивается роль и начинается настоящее чувство.

Славой Жижек. «О насилии» (2008)

Совсем маленькая работа немаленького мыслителя. В ней почти нет ответов - только вопросы и удивление тому, насколько проблема насилия в современном мире, при всём его гуманизме и заботе о человеческой жизни и комфорте, до сих пор остаётся в лучшем случае неопределённой, а чаще просто игнорируемой.

Три патрона от Антона:

Константин Паустовский. «Повесть о жизни» (1945–1963)

Книга, которая произвела на меня максимальное впечатление и, возможно, стала для меня главной книгой русской литературы. В ней вместился не только почти весь русский XX век, но и какая-то предельная, почти евангельская любовь к России - целиком, во всех её противоречиях, трагедиях, людях и проявлениях.

Наум Клейман. «Этюды об Эйзенштейне и Пушкине»

Большое интеллектуальное расследование основ русской культуры через две её фигуры - Сергея Эйзенштейна и Александра Пушкина. Книга о скрытых связях между литературой, кино, историей и мышлением, позволяющая увидеть русскую культуру как единое пространство смыслов.

Александр Пушкин. «Евгений Онегин» (1823–1831)

Текст, который особенно важно читать именно сейчас, потому что, кажется, никто полнее Пушкина не выразил русскую идею - способность соединять в себе противоположности, не уничтожая ни одну из них. Государственники и либералы, славянофилы и западники, монархисты и декабристы - всё то, что позднее разойдётся по непримиримым полюсам русской истории, у Пушкина ещё существует внутри единого культурного целого.

#книжныйревольвер

Они ошиблись, и поэтому спустя почти две тысячи лет мы можем ночью стоять на пустом Капитолии и смотреть в лицо человеку, умершему в 180 году.

Редкий случай, когда невежеству хочется сказать спасибо.

#путевыезаметки #мысликорпората

Ночь в Риме

«Это было лучшее из времён, это было худшее из времён…»

Диккенс, конечно, писал в «Повести о двух городах» не про Рим, но точнее ощущения от поездки сюда сформулировать сложно. Рим для меня всегда соединяет крайности. Мировая столица нашей цивилизации, одно из самых вдохновляющих мест на земле, одновременно душное, перегруженное и заполненное туристами до состояния исторического Диснейленда. Кажется, ни к одному другому городу у меня нет такой амбивалентности чувств - от бесконечной любви до желания немедленно сбежать.

Но у Рима есть особое время - ночь. Та самая, которую Соррентино превратил в место главного действия «Великой красоты». Последние туристические легионы уходят в казармы отелей, и город наконец предоставлен тебе целиком для интимных отношений. Возвращается перспектива, и можно попытаться увидеть пространство таким, каким оно складывалось тысячелетиями. После дневного римского жара приходит удивительная свежесть, которую хочется есть маленькой десертной ложкой, чтобы насытиться. Тёплый жёлтый свет ложится на камень и словно открывает служебный вход в историю.

Сегодня ночью я прошёл почти пустой центр - Форум, Колизей, Театр Марцелла. Последний издалека легко принять за уменьшенную репетицию Колизея, хотя хронология здесь работает в обратную сторону: театр начали строить ещё при Цезаре и завершили при Августе, за несколько десятилетий до появления Колизея.

Оттуда я дошёл до Капитолия, на площадь, перестроенную по замыслу Микеланджело. В её центре на коне сидит Марк Аврелий - римский император, полководец, великий стоик и автор «Размышлений», которого сегодня издают примерно с той же интенсивностью, что литературу о продуктивности и эмоциональном интеллекте.

Здесь начинается один из моих любимых исторических казусов. Марк Аврелий был язычником, а во время его правления христиане подвергались преследованиям, хотя степень личного участия императора в них остаётся предметом споров. Тем удивительнее, что его огромная бронзовая статуя пережила христианское Средневековье, когда большинство античных бронзовых монументов было утрачено или переплавлено.

Спасла Марка Аврелия ошибка в паспорте.

Его приняли за Константина Великого - первого римского императора, принявшего христианство и легализовавшего его в империи. Средневековые источники называли монумент «конём Константина». Статуя документально находилась у Латеранского дворца уже в X веке и, вероятно, стояла там как минимум с конца VIII столетия. Несколько веков философ-язычник благополучно прожил под христианским прикрытием.

В XV веке гуманист Бартоломео Платина одним из первых убедительно связал статую с Марком Аврелием, хотя окончательно правильная атрибуция закрепилась позднее. К этому моменту отношение к Античности уже изменилось, и ошибка, вероятно спасшая монумент от уничтожения, выполнила свою историческую функцию. В 1538 году папа Павел III распорядился перенести статую с Латерана на Капитолий. Микеланджело включил её в композицию площади, сделав языческого императора центром одного из главных пространств папского Рима. Сегодня снаружи стоит копия, а двухтысячелетний оригинал хранится буквально рядом, в Палаццо-деи-Консерватори Капитолийских музеев.

Там же, на площади, находится Капитолийская волчица с Ромулом и Ремом. Причём близнецов добавили к знаменитой бронзовой волчице только в эпоху Возрождения. Получилась почти идеальная римская композиция: волчица вскармливает основателей города, неподалёку Марк Аврелий размышляет о бренности человеческих суждений, а самого философа сохранило до наших дней одно из таких ошибочных суждений.

Сегодня в постколониальном мире мы особенно любим судить историю с позиций «белого пальто» XXI века, вынося вердикт, кто достоин оставаться на пьедестале, а кого следует поставить в угол в соответствии с очередной версией общественной морали.

Если бы средневековые римляне лучше знали собственную историю, величайшая сохранившаяся конная бронза Античности вполне могла закончить жизнь в колоколе или пушке.

К черным лесным протокам,
к темным лесным домам,
к мертвым полесским топям,
вдаль — к балтийским холмам.

_____

Холмы — это наша юность,
гоним ее, не узнав.
Холмы — это сотни улиц,
холмы — это сонм канав.
Холмы — это боль и гордость.
Холмы — это край земли.
Чем выше на них восходишь,
тем больше их видишь вдали.

Холмы — это наши страданья.
Холмы — это наша любовь.
Холмы — это крик, рыданье,
уходят, приходят вновь.
Свет и безмерность боли,
наша тоска и страх,
наши мечты и горе,
все это — в их кустах.

Холмы — это вечная слава.
Ставят всегда напоказ
на наши страданья право.
Холмы — это выше нас.
Всегда видны их вершины,
видны средь кромешной тьмы.
Присно, вчера и ныне
по склону движемся мы.
Смерть — это только равнины.
Жизнь — холмы, холмы.

Иосиф Бродский
1962

#ритмыслова

Холмы

Вместе они любили
сидеть на склоне холма.
Оттуда видны им были
церковь, сады, тюрьма.
Оттуда они видали
заросший травой водоем.
Сбросив в песок сандалии,
сидели они вдвоем.

Руками обняв колени,
смотрели они в облака.
Внизу у кино калеки
ждали грузовика.
Мерцала на склоне банка
возле кустов кирпича.
Над розовым шпилем банка
ворона вилась, крича.

Машины ехали в центре
к бане по трем мостам.
Колокол звякал в церкви:
электрик венчался там.
А здесь на холме было тихо,
ветер их освежал.
Кругом ни свистка, ни крика.
Только комар жжужал.

Трава была там примята,
где сидели они всегда.
Повсюду черные пятна —
оставила их еда.
Коровы всегда это место
вытирали своим языком.
Всем это было известно,
но они не знали о том.

Окурки, спичка и вилка
прикрыты были песком.
Чернела вдали бутылка,
отброшенная носком.
Заслышав едва мычанье,
они спускались к кустам
и расходились в молчаньи —
как и сидели там.

_____

По разным склонам спускались,
случалось боком ступать.
Кусты перед ними смыкались
и расступались опять.
Скользили в траве ботинки,
меж камней блестела вода.
Один достигал тропинки,
другой в тот же миг пруда.

Был вечер нескольких свадеб
(кажется, было две).
Десяток рубах и платьев
маячил внизу в траве.
Уже закат унимался
и тучи к себе манил.
Пар от земли поднимался,
а колокол все звонил.

Один, кряхтя, спотыкаясь,
другой, сигаретой дымя —
в тот вечер они спускались
по разным склонам холма.
Спускались по разным склонам,
пространство росло меж них.
Но страшный, одновременно
воздух потряс их крик.

Внезапно кусты распахнулись,
кусты распахнулись вдруг.
Как будто они проснулись,
а сон их был полон мук.
Кусты распахнулись с воем,
как будто раскрылась земля.
Пред каждым возникли двое,
железом в руках шевеля.

Один топором был встречен,
и кровь потекла по часам,
другой от разрыва сердца
умер мгновенно сам.
Убийцы тащили их в рощу
(по рукам их струилась кровь)
и бросили в пруд заросший.
И там они встретились вновь.

_

Еще пробирались на ощупь
к местам за столом женихи,
а страшную весть на площадь
уже принесли пастухи.
Вечерней зарей сияли
стада густых облаков.
Коровы в кустах стояли
и жадно лизали кровь.

Электрик бежал по склону
и шурин за ним в кустах.
Невеста внизу обозленно
стояла одна в цветах.
Старуха, укрытая пледом,
крутила пред ней тесьму,
а пьяная свадьба следом
за ними неслась к холму.

Сучья под ними трещали,
они неслись, как в бреду.
Коровы в кустах мычали
и быстро спускались к пруду.
И вдруг все увидели ясно
(царила вокруг жара):
чернела в зеленой ряске,
как дверь в темноту, дыра.

_

Кто их оттуда поднимет,
достанет со дна пруда?
Смерть, как вода над ними,
в желудках у них вода.
Смерть уже в каждом слове,
в стебле, обвившем жердь.
Смерть в зализанной крови,
в каждой корове смерть.

Смерть в погоне напрасной
(будто ищут воров).
Будет отныне красным
млеко этих коров.
В красном, красном вагоне
с красных, красных путей,
в красном, красном бидоне —
красных поить детей.

Смерть в голосах и взорах.
Смертью полн воротник. —
Так им заплатит город:
смерть тяжела для них.
Нужно поднять их, поднять бы.
Но как превозмочь тоску:
если убийство в день свадьбы,
красным быть молоку.

_

Смерть — не скелет кошмарный
с длинной косой в росе.
Смерть — это тот кустарник,
в котором стоим мы все.
Это не плач похоронный,
а также не черный бант.
Смерть — это крик вороний,
черный — на красный банк.

Смерть — это все машины,
это тюрьма и сад.
Смерть — это все мужчины,
галстуки их висят.
Смерть — это стекла в бане,
в церкви, в домах — подряд!
Смерть — это все, что с нами —
ибо они — не узрят.

Смерть — это наши силы,
это наш труд и пот.
Смерть — это наши жилы,
наша душа и плоть.
Мы больше на холм не выйдем,
в наших домах огни.
Это не мы их не видим —
нас не видят они.

_

Розы, герань, гиацинты,
пионы, сирень, ирис —
на страшный их гроб из цинка —
розы, герань, нарцисс,
лилии, словно из басмы,
запах их прян и дик,
левкой, орхидеи, астры,
розы и сноп гвоздик.

Прошу отнести их к брегу,
вверить их небесам.
В реку их бросить, в реку,
она понесет к лесам.

Артефакты очищенные и востановленные