Я давно пишу стихи и сегодня расскажу, зачем.

Поэзия всё-таки штука не самая простая. Помимо сложности выражения чувств, не ясно, какая общая цель у этого жанра. Условное и ненужное обывателю «назначение» прозы как-то проще определить: эскапизм, пересказ, воспитание человечности.

«Что такое проза? Это небо…»

Поэзия сильно абстрактнее прозы. В хорошей книге автору приходится достаточно точно описывать имеющуюся в его голове реальность, действия, эмоции, а если автор внимателен - микрожесты. Важна каждая деталь, потому что каждая может «выстрелить». Это выстраивание лабиринта: не обманись на очевидное и увидь сокрытое. Доберись до конца книги и узнай, чем же все закончилось, если автор не возжелает оставить интригующую концовку. В мире, где у всего есть продолжение, отсутствие финала у произведения — жестоко.
Думает ли кто-то, как жили герои классических произведений после действий романов? Вряд ли, потому что в этих романах все герои в конце либо умерли, либо воцерковились.
Современный автор не остановится на одной книге. Казалось бы, напиши не две, а одну большую, но автор жесток, он вскормлен индустрией 21-го века. У всего есть продолжение. Ничего не закончится.

Поэзия сегодня нужна.

Поэзия сегодня, как мне кажется, носит другую задачу. Тяжкая ноша её не в доподлинном отображении действительности, а в конечности и даже, я бы сказал, искажении бытия. Речь не идёт про поэмы, речь про стихи, подобные тем, что пишет моя подруга или ряд других поэтов, за творчеством которых я изредка слежу (тут и тут). Что общего у всех них (нас?). Рука помощи.

Пока прозаик детально описывает быт и грани-ребра чемодана, у поэта задача помочь двумя словами и рифмой не плакать, потому что чемодана больше нет. Прозаику необходимо выступить отстранённым документалистом человечности, лишенным её, пока поэту приходится проявлять чувственную сторону за себя, и как говорится, за кого-то другого. Перейдем к людям из прошлого, которые возвели принцип отстранённой человечности в абсолют.

Если прошлое – жестоко, настоящее безжалостно, то поэзия – вечна.

Примерно 1755—1752 до н. э. датируется установка Кодекса Хамураппи. Принцип «взаимности», при котором преступников в Вавилоне заставляли испытать то же, что они делали своей жертве, отсюда в библии позднее и появился принцип «око за око, зуб за зуб». Я бы назвал это справедливым, если бы сами законы Хамураппи не подразумевали классовое неравенство, при котором нанесение вреда кому-то из «вышестоящей» касты людей преступление значительно больше, чем нанесение тяжкого телесного вреда кому-то из «нижестоящих». А это, на минуточку, один из древнейших правовых памятников в мире. Что особенного могли знать люди о человеколюбии тогда? Достаточно, чтобы их «прописные истины» легли в основу морали и веры людей после них. Есть ли любовь к человеку в законе? Должна быть, но есть ли она там?

Отношения поэта и стиха противоположны отношению закона и человека. Закон безжалостен к людям, лишенный человечности, он стоит во главе угла любого общества. Любил ли поэт своё стихотворение? В большинстве случаев – да, но должен ли? Уважает ли читатель прозаика? Ни в коем разе. Должен ли читатель считать поэта равным себе, чтобы понять смысл вкладываемых образов? Думается мне, что да, потому что никто не будет обращаться за помощью к поэту из «нижестоящей» касты.

Считает ли читатель автора книги - человеком или для него это набор произведений и руки, что никак не выпустят продолжение? Это при учете того, что автор прозы точно передаёт своё восприятие реальности через книги, равно, мыслит, значит, как заверял Декарт, существует в тех же понятиях «человечности», что и читатель.
Поэт, напротив, искажает реальность всеми возможными способами, приближая себя к художнику и музыканту. Пока наблюдатель ищет смысл в сочетании рифм и ритма, нужда в поиске «человечности» отпадает за ненадобностью. Мозг, занятый поиском смысла, уже держащий в руке протянутую к нему руку помощи, не ненавидит, а чувствует то же, что и чувствовал автор, значит и становится более человечным.

Подводя итог: