Финансист о науке

Недавно президент выступал в КазНУ в Алмате, где выразил непонимание – почему деньги вкладываются в науку, но отдача маленькая.
«Государство за последние 6 лет кратно увеличило финансирование науки. Ежегодно на науку выделяется более 200 млрд тенге и даже больше, то есть до 500 млн долларов… приходится констатировать, что практической отдачи от финансирования науки пока нет»

И согласен и не согласен. Никогда коммерциализация не была в KPI. Показателем развития науки были публикации в журналах Scopus. Это требовалось и, вероятно, будет требоваться: часть мировых правил.

Согласен, что редко когда проблема названа без дипломатии - деньги есть, система есть, результатов мало. Сегодня Казахстан тратит на науку около 210 млрд тенге в год. При этом совокупные расходы на R&D составляют лишь 0,14–0,16% ВВП.

Однако расходы на фундаментальные исследования и на коммерциализацию – разные вещи. В США уровень 3.2% от ВВП, в Южной Корее – около 5%. Впрочем дело не в объеме, а в управлении. Система распределения на науку – мягко говоря непрозрачная. То есть – есть ощущение, что не все деньги доходят до ученых и лабораторий.

Плюс только вот сейчас я услышал от президента, что наука должна быть встроена в экономику и систему принятия решений. 1% в НИОКР – которые должны выделять сырьевые компании – просто не доходят до исследований и экспериментов.

Ни для кого не секрет, что в системе принятия решений на миллиарды долларов – науки не так много. Часто – аналитика, необходимость. И все это по соусом – «надо вчера».

Главное, чтобы в систему госрешений был спрос на науку. Троечник никогда не поверит в ум скучного профессора. Но и профессору надо выдвигать идеи ближе к практике. Легко открыть книгу и вещать оттуда наукообразно (чем у нас страдают многие аналитики). Суть важных решений, когда они адаптированы к текущей ситуации. Должен быть спрос и должно быть адекватное предложение.

Решение достаточно простое-Казахстану надо восстановить полноценное Министерство науки.

Текущая модель, где наука объединена с высшим образованием, системно проигрывает. Все же высшее образование - это массовая система, где есть студенты, гранты, инфраструктура, социальная политика.

Наука от которой требуют коммерциализации – сопровождается рисками, долгим горизонтом исследований, конкуренцией гипотез и так далее. Когда эти две системы объединяются, обычно приоритет на образовании (политически чувствительнее), науке тяжелее бороться за свой приоритет.

Большинство технологических стран сознательно разделяют эти функции или выносят науку в отдельный центр силы. В Штатах мощные независимые структуры (National Science Foundation, DARPA), которые формируют научную повестку, в любимой нами Южной Корее есть отдельные органы, координирующие научно-технологическую политику. В Израиле государство выстроило отдельный контур управления инновациями.

Плюс у нас просто нет научного подхода к госполитике. Политическое поручение – всегда выигрывает научный подход во многих сферах, что ведет к не всегда хорошим результатам.

В США или той же Южной Корее - наука не приложение к образованию. Это инструмент экономической политики. И десятки лабораторий должны иметь доступ не к министерству образования, а к квазигоссектору, министерству промышленности и к другим игрокам в промышленной политике. Ключевой вывод, что нам нужно переходить к модели science-based public policy. Это значит, что решения надо принимать на основе данных и исследований, исследования надо встраивать в промышленную и инвестиционную политику.

У нас же вопрос не в деньгах, а в архитектуре управления.
И готов ли госаппарат в подготовке поручений – основываться на науке. Нет-нет, не на аналитике, а именно на науке, которая предшествует аналитике.

Восстановление отдельного Министерства науки в новой роли – это вопрос перехода к новой модели развития страны.