Something happened on the day he was born

Я неоднократно терпел неудачу в стремлении объяснить величие Боуи тем, кто не посвящен в его творчество. Кажется, я понял почему. Крайне сложно "в двух словах" объяснить важность Боуи, если человеку она уже не ясна. Наверное, постичь Боуи возможно при постижении истории популярной музыки. Скажем, как невозможно понять величие Канье Уэста без понимания истории рэпа 00-х, так невозможно понять Боуи без понимания истории вообще всей популярной музыки и её механик.

Но попробую.

Именно он показал, что человека не определяет мета-нарратив (идеология), а бытие хоть и определяет сознание, но не подразумевает, что сознание не может бросить вызов бытию (даже забавно, что главным эмансипатором в истории популярной музыки стал человек, который питал горячий интерес к тоталитарным формам власти). Например, законы популярной культуры начала 70-х (бытие) подразумевали, что ты поешь от своего лица, стало быть, твое творчество и высказывание измеряется тем, в какой степени ты показательно искренен и аутентичен (так и определялось сознание). Но Боуи показал, что нет никакой объективной аутентичности, а у каждого есть личная аутентичность (сознание восстало против бытия), то есть условная походка Лиама Галлахера не менее перформативна, чем мейк-ап Зигги Стардаста, но одновременно что походка Лиама, что подводка Зигги одинаково честны. И таких примеров можно понабрать из любой эпохи и культуры: пьяный дебош Егора Летова не менее театрален, чем арт-постановки группы Колибри, а арт-постановки группы Колибри не менее честны, чем пьяный дебош Егора Летова.

Эту и другие операции Боуи творил на теле культуры, обращаясь преимущественно к популярной музыке. Потому что он понимал (и доказал другим), что интеллект и интеллектуальность не подразумевает музыкальную душность, аутичность и задротство, а подразумевают еще интеллект эмоциональный, то есть умение сочувствовать, понимать и быть понятным — потому и выражался на языке популярной музыки, ведь нет музыки более эмпатичной, чем популярная. Хотя Боуи лучше других понимал освободительный заряд популярной культуры, но он понимал и её ограниченность (возможно, первое следствие второго). Именно он довел популярную музыку до предела её возможностей — показав во всей полноте блеск и нищету: когда сегодня мы встречаем умозаключение, что "от артиста вряд ли можно требовать, чтобы его искусство изменило мир, но оно может нести эмоцию и заряд, способный привести к этим изменениям" — это заслуга Дэвида Боуи.

И это я не говорю про очевидную свободу, которую олицетворял урожденный Дэвид Джонс. Это я не говорю про него как про персонификацию идеи вечного движения к неизведанному. Это я не говорю про него как про главного аватара идеи, что артист — это не музыкант, что артист всегда »»»»»» музыканта (именно любознательность Дэвида привела к тому, что до сих пор набирают просмотры вырезки из его интервью, где он строит теории и делиться мыслями о чем угодно, но не о музыке; характерно, что он ненавидел, когда с ним обсуждают его музыку, ему всегда хотелось говорить с собеседником о чем-то кроме). И это я не говорю о Боуи в качестве символа смерти как художественного акта. И это я не говорю про — и далее можете подхватить вы.