Модерн — не завершённый проект

Начнём, собственно, с модерна, там не всё так однозначно. Словом модерн (от лат. modo — только что, недавно) в культурологии обозначает период, начинающийся приблизительно с XVII–XVIII веков. Точные хронологические рамки спорны: одни исследователи ведут отсчёт от Реформации и научной революции (Коперник, Галилей, Декарт), другие — от Просвещения, третьи — от промышленной революции и Французской революции 1789 года. Длился модерн как минимум до середины XX века. А может быть и не закончился, тут спорят.

Хабермас в «Философском дискурсе о модерне» рассматривает модерн как незавершённый проект, основанный на трёх автономных сферах: наука, мораль/право и искусство. Он пишет, что каждая сфера вырабатывает свои критерии истины, нормативной правильности и красоты, освобождаясь в процессе от религиозного или метафизического обоснования. Хабермас выступает как защитник модерна. А защищать его приходится как от консервативных критиков, которые видят в нём распад традиции, так и от постструктуралистов, которые объявляют модерн тоталитарным проектом рациональности. И тут мне кажется, несмотря на убедительность Хабермаса, я бы согласился скорее с постструктуралистами. И этот биф я бы разобрал чуть позже.

Опять же, давайте по порядку. В традиционном обществе социальный порядок легитимируется ссылкой на прошлое (предки, боги, обычай и прочая вера в фатум), статус человека определяется рождением, экономика — аграрная, инновации — медленные, пространство — локальное и сакральное, время — циклическое.

В модерне всё совсем не так. Там в почёте прогресс, проект лучшего общества и утопический горизонт, путь к которому, как показывает история, усыпан горой трупов. Ваша мобильность и достижения важнее того, кем вы родились, надо крутиться и вертеться, экономика становится индустриальной и капиталистической, пространство — картографировано, а значит измеримо. Время — линейное, непрерывное и «пустое». В нём могут сосуществовать события, не связанные причинно-следственно (с отсутствием связи спорят конспирологи).

Хабермас выделяет центральную проблему модерна. Он пишет, что автономия трёх выделенных им сфер ведёт к их расщеплению. Экспертные дискурсы науки, морали и искусства удаляются от повседневной коммуникации, которую заливает инструментальная рациональность экономики и бюрократии. Ну, то есть та самая колонизация жизненного мира.

В отличие от Макса Вебера, который видел в модерне «расколдовывание мира» (Entzauberung) и неизбежную потерю смысла, Хабермас настаивает на возможности коммуникативной рациональности — диалога между экспертами и гражданами, где нормативные вопросы решаются не властью или традицией, а аргументированным согласием. Привет, коммуникативное действие.

Ну и понятно, что построения Хабермаса уж очень нормативны и европейски и с трудом монтируются с неолиберальным модерном (если так можно сказать) после 1989 года. Ну и мало учтена цифровая трансформация публичной сферы, где алгоритмы и платформы заменили аргументативный диалог. Тем не менее, для культурологии противопоставление модерн/традиция остаётся рабочим инструментом.

Возьмём, к примеру, политики памяти в Восточной Европе, где ЕС часто воспринимаются как колонисты-модернизаторы с повесткой евроинтеграции, правами меньшинств и гендерным равенством, а оппонируют им традиционалисты с христианскими ценностями, патриархальной семьёй, «особым путём».

Но интересней, конечно же, не оппозиция, а синтез. Так, цифровая культура рождает восхитительные гибриды. Мы часто видим, как традиционные практики воспроизводятся в соцсетях с модерновыми инструментами, например, бабули генерят на Пасху иконы, монгольские кочевники звонят по видеосвязи родне в Китай, чтобы показать коня у священной горы и благословить его, а разные колдуны и ведьмы проводят обряды церемониальной магии онлайн.