ДА, НО

Сразу после Штокхаузена в программе Musikfest поставили японский театр Но. То есть после выдуманного межгалактического райка — настоящий инопланетный театр. Понятно, что он делает в программе музыкального фестиваля - это дико влиятельная традиция, другой способ организации звука, тембра и музыкального времени. Которая именно на музыкальный авангард 20 века повлияла очень сильно — Бриттен, Мессиан, Кейдж (хоть это и не впрямую влияние именно но, но у его Ryoanji есть версия с инструментами гагаку) и так далее. Ну, понятно, Такэмицу и Хосокава. А конкретно Штокхаузену в 1977 году национальный театр Японии заказывал вещь для ансамбля гагаку, причем в сценической премьере участвовал актер театра но — и Штокхаузен потом ее переделал для западного состава и сделал из нее не что-нибудь, а первый акт Dienstag aus Licht. то есть Вторника, а нам показывали Среду. Короче, все идеально связалось.

Kanze Nō Theater — аутентичнее не бывает, главная звезда — Киёкадзу Канзэ, 26-й глава театральной школы Канзэ. Ну то есть актер в 26-м поколении, не знаю, есть ли еще где-то такие театральные династии — это примерно 700 лет, с 14 века. Причем они все эти века сохраняют не только традицию, но и архив — рукописи, маски, костюмы.

Это бессмысленно описывать и, честно говоря, плохо работает в записи. Я как несостоявшийся японист (защитил когда-то японоведческую кандидатскую) в свое время какое-то количество посмотрел, трудно идет — завораживающе, но трудно. А живьем работает магически. Как будто видишь духов. Призрак не движется, он просто стоит на сцене — движения в но самые минимальные, буквально микродвижение стопой — но сценическое присутствие такое, что забываешь моргнуть. Есть японский термин “ма”, означающий промежуток между чем-то и чем-то - это в том числе и пауза, но также и чувство, сколько эту паузу держать. На сколько задержаться в поклоне, или как долго держать руку. И вот этим чувством актеры - и музыканты - но владеют идеально. Там небольшой состав совсем - флейта, пара барабанчиков, плюс еще один, плюс хор — и им даже репетировать не нужно, это все строится на идеально выученных формулах и одновременно - на импровизации, чувстве локтя (ранняя интуитивная музыка Штокхаузена и поздние формульные эксперименты хотели бы достичь того же, но до актеров но им как до Луны).

То, что бросается в глаза, точнее в уши - это экспрессивные выкрики барабанщиков на протяжении всего выступления. Но это не экспрессия, вообще не про эмоции (хотя куда без них) - это способы обозначить пустоту. Удары барабанчиков задают рамку — они при этом находятся друг с другом в состоянии сложной синхронизации, никогда не совпадают в точности, и никогда не уходят слишком далеко, это как бы развинченный потусторонний полиритм. А внутри этой рамки - пустота, и вот ее маркируют крики. Иногда полностью почти заполняют, иногда - с большим допуском.

Ну, там как бы все партитура. Звуки, жесты, звуки, переходящие в жесты, и дальше - в танец. То, как они выходят на сцену и уходят со сцены. Такой единый многосоставный механизм. Типа распускающегося на глазах цветка. И одновременно все - театр. Все расщеплено — звуки рисуют картину, хор не комментирует, а озвучивает монолог героя (при том что герой тоже не молчит). Такое тотальное зрелище.

Показывали три вещи — целиком классическую “Хагоромо”, пьесу про небесную-деву - лебедя, которая явилась рыбаку. Короткий кегён, комедийного “Похитителя хурмы” про простака-монаха, точнее, ямабуси, горного аскета, который после долгой практики пошел тырить чужую хурму (тут я сразу вспомнил, как после випассаны вернулся в город и немедленно побежать лопать гунделевский шоколадный блин, в общем, “это ты про меня сочинил, закричал Сиропчик!”). И в конце — фрагмент другой пьесы, знаменитый львиный танец из “Саккё”, “Каменного моста”. Мост ведет к земле бодхиссатвы, то есть это путь к просветлению. Мост узкий, скользкий, ведет над пропастью, перейти невозможно, это покруче игольного ушка. Герою говорят подождать, должно быть знамение. И тут появляется священный лев. И танцует среди пионов.