🤩🤩
Осаму сжимает в руке лямку сумки-плетёнки. Торчащий краешек махрового полотенца кокетливо выглядывает наружу, не желая смирно дожидаться внутри. Волосы, просохшие после дневного купания, изгибались множеством мелких, жёстких завитков от осевшей на голове соли. Участки рук, не отягощённые бинтами, успели здорово загореть и облупиться, отшелушиваясь мелкими чешуйками. Руки представляли собой забавное зрелище: коричневатая кожа вперемешку с обгоревшими, облезающими участками и неровные полоски светлой кожи, исполосованной длинными, где-то тёмными и выпуклыми, где-то светлыми и еле заметными отметинами. Дазай старается не смотреть на руки и не думать о них, уводя взгляд то на сверкающие в чёрном небе белёсые тени чаек, то на полоску такого же чёрного, шумящего прибоем моря впереди.
Тропинка, упрятанная в высокой траве между скал, петлями уходила вниз, выводя на небольшой пустынный пляж. На нём и днём-то народу не было, а уж ночью и подавно. Огни бульваров и автомобильных эстакад давным-давно остались где-то за бугром, так что дорогу приходилось подсвечивать фонариком. Осаму никогда бы не подумал, что сможет находить, не ища, романтику и какие-то огромные, сакральные смыслы в старгейзинге, но какое-то совершенно детское желание выйти ночью захватило его так основательно и ярко, что ни высшие силы, ни воззвания Достоевского не смогли удержать его в их домике.
Фёдор шёл чуть позади, ворча что-то про неосмотрительность и риск расквасить нос. Возможность риска, по всей видимости, была адресована конкретно Дазаю, поскольку сам Федя, как человек, идущий по темноте во вьетнамках по крутому, усыпанному камнями склону, двигался более чем элегантно. Осаму очень хотелось остановиться и посмотреть, как Достоевский по-кошачьи переставляет ноги, как чуть отводит назад белеющую в темноте руку, балансируя, как тянет носок вперёд, чуть приподнимая пятку и отводя назад противоположное плечо в противовес. Но они идут слишком близко, так что остановиться не представлялось никакой возможности. В противном случае Достоевский в него либо врежется, либо замрёт в полушаге, пока Дазай не продолжит движение.
Наконец тропинка закончилась. Дазай стряхнул сандалии и потянулся. Сзади раздался шелест и звук падения пенокартона на песок – Федя скинул свои вьетнамки.
Вода тёплая, ещё не остывшая после дневного марева, ступни касаются мелких камешков, кучами расположившихся на дне. На фоне тёмного неба, сливающегося с таким же тёмным морем, профиль Достоевского вырисовывался ещё острее, и Осаму на секунду показалось, что перед ним не человек, а статуя. Неподвижная, из холодного мрамора, стоящая в море уже тысячу лет. Ноги, покрытые накипью водорослей и ракушечника, врастают в песок, каменные скулы стачивают муссоны. Чтобы согнать неприятное наваждение, Осаму молча берёт Федю за тёплую руку. Его очень радует, что ладони у Достоевского, то ли заслугами южного солнца, то ли обласканные неумелой заботой самого Дазая, стали наконец человеческой температуры. Федя смотрит вопросительно, но руки не отнимает. Осаму качает головой, переплетает пальцы под толщей воды, тянет зайти поглубже, чтобы ласковое море касалось поясницы. Ловит секундное недовольство на лице напротив, вызванное резким перепадом температуры от соприкосновения кожи с водой.
– Я никогда раньше не купался ночью. – ни с того ни с сего выдаёт Достоевский.
– Я тоже. – почему-то шёпотом отвечает Осаму. – Только топился.
Федя закатывает глаза, Осаму чувствует, как чужие пальцы чуть крепче сжимают его собственную руку.
– Тебе нравится море?
– Да.
– Ты ездил когда-нибудь на море отдыхать раньше?
– Нет. – Федя переводит взгляд сначала на размытую полоску горизонта, потом на Дазая. – Только на галеры. – произносит он куда-то в пространство.
Дазай понимает, что эта тема его спутнику неприятна, и спешит поскорее её сменить.
– Как тебе то местечко, где мы сегодня обедали? Милая хозяйка, сделала нам скидку.
– Ты ей понравился, вот и сделала.
– Ты ревнуешь? – Губы сами собой складываются в улыбку.
– С чего бы? – Федя смотрит на него с непроницаемым выражением лица.
