Знаете, с одной стороны, ничего за восемь лет глобально не изменилось. А с другой — изменилось многое.

Поле за деревней заросло и стало лесом. Плотна заросла чуть ли не на половину, а еще теперь нет металлических длинных штук от земли до дамбы. Зарос пусть до дома Аны и старого мостика, около которого мы когда-то плавали и разводили с Аной костер.

Бобров больше нет, речка разлилась вширь, но под дорогой бежит еле-еле. На дереве у речки нет черепов животных (я не знаю, откуда они там вообще взялись и почему нас это тогда не удивляло).

На скотном давно нет коров, его переделали в пром зону. Хотя в земле за ним до сих пор наверняка можно найти кости телят.

Нет большой ивы, под которой мы всегда сидели в тенечке — её спилили, и нет старого дома моей прабабушки, в котором я жила в детстве — разобрали. Теперь на этом месте пусто.

Нет больше старой соседки, которую я ненавидела за то, что она убивала котят.

Нет больше вечно пьяного «дяди Сережи», с которым я всегда здоровалась, когда ходила к Анастейше.

Много кого уже нет.

А моя двоюродная бабушка внезапно для меня оказалась уже слишком старенькой. И это тяжело.

Дети, которые тоже раньше приезжали в деревню и с которыми я иногда гуляла, теперь взрослые и больше не приезжают. У кого-то своя семья и свои дети уже. Кто-то в рехабе.

Я не знаю, приезжает ли ещё летом палатка с продуктами? Наверное, да. А может, и нет.

Тяжело. Сейчас я впервые начала осознавать все те штуки, о которых раньше слышала только от взрослых. И пока мне с этим тяжело.